не умело и хватало всё, что касалось ладони, любой палец, хоть мой, хоть Брандта. Я знала это. Я всё это знала и всё равно сидела не дыша, потому что помнила, что будет дальше. Через полгода эта рука начнёт ловить меня уже нарочно. За палец, за подбородок, за дедову руку, за всё, до чего дотянется.

Я закрыла глаза. Вот теперь всё, как надо. Дальше можно было воевать.

В город, к почтовой станции, в ту же ночь ускакал верховой с письмом для наместника. Я потребовала этого, не вставая с подушек, и Корнелия, сама уже писавшая кому-то поздравительное, распорядилась немедленно. Дед должен знать первым, тут мы с ней сошлись, каждая по своим соображениям.

Меня обмыли, перестелили, укутали. Тео, вымытого и спелёнатого, унесли показывать, и из-за дверей доносилось воркование прислуги и голос Дэмиана, непривычно тихий. Первым ко мне зашёл он.

Остановился в шаге от кровати, посмотрел на свёрток у меня на руках, и лицо у него сделалось непривычное, гладкое. Он протянул руку и тронул пальцем крохотный кулак. Кулак разжался во сне.

Он просидел на краю кровати четверть часа и всё смотрел. О пристани, о коменданте, о молчащих Арджентах в эти четверть часа в комнате он и не помнил, я видела. Потом Тео завозился, Дэмиан осторожно встал и у двери обернулся.

— Спасибо, Амалия. Я твой должник.

Запомню, милый. Ты даже не представляешь, какой длинный у меня к тебе счёт и как мало его покрывает твоё спасибо.

Потом дверь открылась, и вошла Корнелия. Дошла до моей кровати, села рядом, посмотрела на спящее личико долгим взглядом.

— Наконец-то, — прошептала она. — В этом доме снова будет детский смех.

Она поправила уголок пелёнки, наклонилась к внуку и сказала ему тихо и нежно, в самое ушко:

— Добро пожаловать домой, Теодор Эшфорд.

Глава 13

Отец приехал на девятый день.

Я услышала его ещё с лестницы. Он гудел в холле, распекал кучера, здоровался с Корнелией, и голос у него был такой, что в детской звякнули подвески на лампе. Потом он поднялся к нам, увидел свёрток у меня на руках и остановился в дверях, будто налетел на невидимую стену.

— Ну, — выдохнул он. — Ну.

С этим словарным запасом он подошёл, сел рядом и долго смотрел. Тео спал, причмокивая. Отец наклонился, понюхал его макушку, что-то у него в лице неуловимо изменилось. Разгладилось.

— Вейловская порода, — постановил он. — Лоб наш. Горласт?

— На весь дом, отец.

— Наш.

Он осторожно, с обеих сторон, будто поднимал полный до краёв котелок, взял внука на руки. Тео завозился, не просыпаясь, выпростал кулачок, и отец подставил ему палец, по-стариковски уверенно, будто делал это всю жизнь. Кулачок сомкнулся.

— Всё, — шёпотом сказал отец. — Попался дед.

Он просидел так до самого обеда. У него затекла спина, я видела, как он украдкой поводит плечами, но пальца не отнимал. На зов Корнелии к столу он ответил, что обедать будет здесь, если хозяйка не прогонит. И хозяйка не прогнала, и обед несли в детскую на подносах.

С отцом приехала Фелма.

Она влетела следом за подносами, зарёванная ещё с порога, всплеснула руками и запричитала над Тео так, что он проснулся и заорал, а Фелма заревела в голос уже от счастья. Они орали дуэтом, пока я не отобрала у неё платок и не сунула ей ребёнка. Тео немедленно замолчал и уставился на неё.

— Хозяин ты мой маленький, — прошептала Фелма. — Красавец ты мой.

Она пробыла у нас три дня, и три дня в детской пахло домом. Настоящим, отцовским, тем, где меня любили просто так. Фелма перестирала всё, что было перестирано до неё, перегладила, перепеленала по-своему и вполголоса переругалась со здешней нянькой о способах свивания. Няньку было жаль. Фелму было не остановить.

А на третий вечер отец позвал меня пройтись по саду.

Весна стояла тёплая, сырая. Мы шли по дорожке, гравий хлюпал, и отец молчал половину круга, а на второй половине заговорил, глядя перед собой.

— Про пристань слышала?

— Слышала, отец. У нас только об этом и шепчутся.

— Шепчутся. — Он хмыкнул. — Дело серьёзное, Ами. Я таких дел не видел лет двадцать. Комендант землю носом роет, запросы шлёт пачками. У меня из канцелярии затребовали таможенные реестры за пять лет. За пять! Понимаешь, что это значит?

— Что ищут давно и глубоко.

— Что ищут цепь. — Отец остановился. — Железо кто-то возил годами, через весовщиков. Такое не возят без крыши. Найдут крышу, полетят головы, и хорошо, если только те, что виноваты. В такие дела ветром затягивает и невиновных.

Он повернулся ко мне, и лицо у него было суровое.

— Мужу своему скажи. Пусть дела ведёт чисто, пусть каждую сделку по три раза проверяет, с кем торгует, у кого покупает. Время такое, что за чужой грех спросят с того, кто ближе стоял. Эшфорды дом заметный. По заметным бьют первыми.

Я смотрела на отца и молчала.

Вот оно, окно. Сказать сейчас. Отец, крыша этой цепи ужинает у нас по праздникам. Отец, железо лежало в нашем амбаре, я видела его из окна. Отец, забери меня с Тео, и пусть горит все праведным пламенем.

И что дальше? Дальше он, наместник, человек долга, идёт с этим к коменданту, потому что иначе не умеет. И становится свидетелем. Человеком, который знал. А бумаги против него уже пишутся, я чуяла это нутром. И любое его движение сейчас Люциан вплетёт в свою паутину. Нет уж. Пусть наместник Вейл останется тем, кто ничего не знал, ни сном ни духом, чистым, как его реестры. Его голова должна остаться на плечах.

— Я скажу ему, отец. Спасибо.

— Вот и скажи. — Он ещё постоял, глядя на тёмный дом, на освещённые окна. — Не нравится мне тут у вас. Тихо очень. Прислуга по углам, хозяин смурной. Дом как перед грозой.

— Все устали, отец. Роды, хлопоты.

— Угу, — буркнул он. — Хлопоты.

Уезжали они с Фелмой на рассвете. Отец долго стоял над колыбелью, потом взял мою голову обеими руками, поцеловал в лоб и сказал, что летом ждёт нас всех к себе, кресло у камина готово, и пусть только попробуют не приехать. Фелма ревела и чертила охранными знаками всё подряд: меня, Тео, няньку, карету на которой уезжала.

Я