— Из бюро в кабинете моего мужа. Там две книги. Верхняя для гостей, нижняя для своих. Это разворот из нижней, последний. Даты слева я проверяла сама, из окна. Значки справа не знаю. Кроме одного.

— Какого.

— Перечёркнутая птица. Не знаю, кто это. Знаю, что ему уходит больше всех и что имени ему не пишут даже в книге для своих. — Я набрала воздуха. — И ещё я знаю, зачем пришла. Письмо вы уже получили. Я пришла сказать то, что к письму не приложить.

Он поднял глаза и молча ждал продолжения.

— Мой муж и те, кто стоит за этой птицей, готовят подлог против моего отца. Против наместника Вейла. Бумаги, подписи, измена короне, всё будет безупречно, и всё будет ложью. Когда это ляжет на чей-то стол, никто не свяжет это с железом. А связь есть. Должность наместника перейдёт к зятю. К моему мужу.

В кабинете стало тихо. За стеной скрипели перья, с улицы глухо шумел базар.

— Доказательства, — сказал комендант.

— Ни одного. — Я держала его взгляд. — Разговоры, обрывки, вопросы, которые мой муж задавал мне про отцовскую канцелярию весь первый месяц брака. Я жена в этом доме. Я слышу то, что не для моих ушей, и складываю то, что не положено складывать. Проверить меня вы можете одним способом. Смотрите за железом и смотрите, куда тянется птица. Дойдёте до неё, увидите и бумаги.

— Зачем вам топить собственный дом?

Вот он, вопрос. Он задал его без нажима, скучным голосом дознавателя, и смотрел при этом так, что я почувствовала стену за своей спиной.

— У меня будет сын, ваша светлость. — Я положила руку на живот, и Тео, будто дождавшись, толкнулся в ладонь. — Я не хочу, чтобы он рос в доме, где под полом лежит контрабандное железо, а в бумагах чужая кровь. И у меня есть отец. Он мне дороже мужа. Считайте это всей моей правдой.

Но это и была правда. Не вся, но лжи в ней не было ни слова, и он это услышал. В лице его ничего не изменилось, просто следующий вопрос он задал не сразу.

Комендант откинулся на стуле. Ворот его мундира был расстёгнут на верхний крючок, единственная небрежность в одежде, и под кромкой воротника, у ключицы, кожа была новая, розовая, натянутая, как плёнка на ожоге.

Полгруди, — сказала баронесса.

Я отвела глаза раньше, чем он поймал меня, и всё-таки он успел заметить, что куда я смотрела.

— Кто ещё знает, что вы здесь?

— Никто.

— Кто знает про лист?

— Никто.

— Возвращайтесь тем же путём. — Он сложил мой лист и письмо вместе и убрал в ящик, на ключ. — С этого дня вы ничего не ищете, ничего не переписываете и не подходите к кабинету мужа. Вы носите ребёнка и выбираете фланель. Всё.

— Но…

— Всё, — отрезал он.

Я поднялась. Наматывала платок, завязывала, пальцы слушались через раз. Он смотрел, не вставая, и молчал, а у самых дверей, когда я уже взялась за ручку, сказал мне в спину несколько слов. Я унесла их с собой через весь город, и они грели меня всю дорогу, хотя ничего теплого в них не было.

Обратно меня вёл Холт.

Не через парадный коридор с перьями, а другим ходом, через двор, к калитке в глухой стене. Шёл он на полшага впереди, бумаги нёс под мышкой, и за всю дорогу сказал два слова, у самой калитки, придержав её передо мной.

— Осторожно, порог.

Я обернулась на него уже с улицы. Неприметное лицо было таким же, как всегда, и всё-таки я сказала:

— Благодарю вас.

Он моргнул, наклонил голову и калитка закрылась.

В проулке за рыбным рядом я поменяла плащи, размотала платок и вышла к модистке леди Эшфорд, разрумяненной с мороза. Горничная дремала в тепле над заказом. У Брандта всё хорошо, сказала я, велел гулять. Мы забрали свёртки и поехали домой.

Руки у меня начали трястись на полдороге, когда стало можно. Я спрятала их в муфту, к пустому кармашку, и смотрела в окно на мокрые поля, пока не отпустило.

Дома пахло обедом. Корнелия спросила, что сказал лекарь. Дэмиан за ужином рассказывал про весенние торги. Я отвечала, кивала, ела суп и слушала себя изнутри, и внутри было спокойно. Впервые за долгое время я чувствовала, что обо мне позаботятся.

Ночью сон не шёл. Тео угомонился, дом затих, а я лежала и смотрела в темноту. Но вместо сна меня накрыло воспоминание. А точнее, сказанная мне в спину фраза у дверей:

— Леди Эшфорд. Больше сюда не приходите. Если вы мне понадобитесь, я вас найду.

Глава 12

Я держала слово, данное коменданту. Ничего не искала, ничего не переписывала, к светлому дубу не подходила ближе, чем требовал путь в библиотеку.

Я носила ребёнка и перебирала пеленки.

Занятие оказалось не худшим. Живот к весне вырос такой, что я перестала видеть собственные ноги, Тео толкался уже не украдкой, а по-хозяйски, с размахом, и Брандт, приезжавший теперь каждую неделю, щупал, слушал и оставался доволен.

Корнелия достроила приданое до размеров, которых хватило бы тройне. Отец писал через день и в последнем письме объявил, что заканчивает дела и к родам выедет загодя, и пусть только попробуют его не пустить.

Пусть только попробуют, папа. В этом доме тебе пока рады. Я задумчиво повторила это «пока» в мыслях и запретила его повторять в отношении отца.

Брандт на последнем осмотре задержался до неприличия.

Он слушал моё сердце, потом сердце Тео, через рожок, хмурился и слушал снова, и я успела похолодеть, пока он не выпрямился.

— Сильное сердце, — сказал он. — Редкой силы, я бы сказал. В отца, надо полагать.

— В деда, — сказала я. — У нас в роду все голосистые и живучие.

— Ну, пусть в деда. — Брандт убирал рожок в футляр и на меня не смотрел. — Готовьтесь со дня на день, леди Эшфорд. Такие не засиживаются.

Он откланялся, а я осталась сидеть с ладонью на животе. В отца, надо полагать. Полагайте в деда, лекарь. Всем будет спокойнее, и вам первому.

Снег сошёл, дороги развезло и подсушило, река вздулась и тронулась. По ночам было слышно, как далеко на нижней дороге трещат льдины.

А в свою ночь, с четверга на