Матушка повернулась к леди Драммонд и понизила голос.

— Элизабет совершенно не такая. Она…

Потом наклонилась ближе и зашептала — громко, убеждённо, с тем особым талантом пожилых женщин шептать так, чтобы слышали все:

— Она не знает, что такое поцелуи.

Если бы в эту минуту пол под моими ногами разверзся, я бы восприняла это как милость.

Я сидела с руками на коленях и молчала. Не потому, что мне нечего было сказать. Как раз наоборот. Сказать можно было слишком многое, и всё — лишнее. Я терпела, сжав зубы, потому что дерзить в гостях — последнее, что может себе позволить леди.

Поцелуи я, вообще-то, знала. И не только поцелуи. Я знала значительно больше, чем поцелуи. Возможно, даже больше, чем все три эти женщины вместе взятые: замужняя Маргарет с её шестью детьми, вдова Драммонд с её покойным супругом и матушка с её давно ушедшим мистером Макгрегором.

Я выросла в мире после сексуальной революции. В мире, где информация существовала в неограниченных объёмах и сама падала тебе на голову, хочешь ты того или нет. Где в четырнадцать лет можно было случайно наткнуться на такое, от чего леди Драммонд умерла бы прямо на месте.

Я всё это знала. И молчала. И очень внимательно смотрела в узор ковра, как будто от этого зависела моя жизнь.

— А вы что молчите, мисс Макгрегор?

Я подняла голову.

Маргарет смотрела на меня с дружелюбным любопытством. Леди Драммонд — с безупречной вежливостью. Матушка — с такой тревогой, будто я вот-вот должна была либо опозорить семью, либо упасть в обморок.

Я не расслышала вопрос.

Точнее, пропустила его. Я в этот момент думала о Камасутре. О том, переведена ли она здесь уже на английский.

— Да, — сказала я с максимально осмысленным видом. — Я тоже так думаю.

С чем именно я только что согласилась, понятия не имею. Возможно, с тем, что мне пора замуж. Возможно, с тем, что я компрометирую Эдвина. Возможно, с тем, что действительно не знаю, что такое поцелуи.

Но ответ сработал. Разговор покатился дальше, а я подумала с полной, ледяной ясностью: хочу домой.

Не в Саратов, а в поместье Эдвина, в беседку с розами. К серой шерсти и спицам. Туда, где не нужно сидеть на диване с безмятежным лицом, пока три женщины деловито обсуждают твоё будущее, а ты изо всех сил стараешься не ляпнуть лишнего.

Маргарет принесла ещё чаю. Потом печенье. Потом разговор двинулся к балу у старших Кэмпбеллов, к кружеву, к шляпке всё той же миссис Фергюсон, к новому викарию, который заикался на проповедях, и я продолжала кивать, улыбаться и чувствовать, как жизненная энергия покидает меня медленно, ровно, по капле.

В какой-то момент я поймала себя на том, что мысленно говорю самой себе: Полина Алексеевна, соберись. Ты пережила годовой аудит. Переживёшь и это.

Наконец матушка посмотрела на свои маленькие золотые часики на цепочке — единственную по-настоящему дорогую вещь, оставшуюся от отца, — и сказала:

— Нам, пожалуй, пора. Дорога неблизкая.

Я едва не выдохнула вслух. Наконец.

Мы поднялись. Последовали реверансы, кивки, обмен любезностями, неизбежное «непременно приезжайте ещё», «какая радость была вас видеть». Из глубины дома появились Малькольм и Эдвин: Малькольм — раскрасневшийся и шумный, Эдвин — с лёгким запахом табака на сюртуке и с тем самым лицом, которое ничего не выдаёт, пока не посмотришь на уши.

Какая радость, думала я, забираясь в карету. Какая чистая, ясная, почти религиозная радость — наконец ехать домой.

На обед мы не остались. Слава богу. Всем богам сразу — древним, новым, местным, саратовским, любым.

Карета тронулась.

Матушка почти сразу закрыла глаза и, кажется, задремала — визит утомил её не меньше моего. Эдвин сидел напротив, время от времени промакивал лоб платком и смотрел в окно. День к полудню стал тяжёлым и душным. Я тоже смотрела в своё окно и думала о слове «поторопиться», о той самой тени, которая якобы ложится, о том, права ли леди Драммонд, не права ли, и о том, что… Удар.

Карету тряхнуло так, будто в неё врезалась сама дорога. Что-то хрустнуло, скрежетнуло, треснуло. Всё резко ушло влево. Матушка вскрикнула и вцепилась в стенку. У меня мгновенно уехали ноги, юбки сбились, руки не нашли опоры — и я полетела вперёд, наискось, через всю карету.

И впечаталась носом в грудь Эдвина. Он успел меня поймать. Одна рука легла мне на плечо, другая — на спину. Карета накренилась ещё сильнее, потом замерла. Снаружи заорал кучер. Лошади взвились и заржали. Что-то противно скрипело.

Колесо, успела я понять. Отвалилось колесо.

А я всё ещё лежала лицом в сюртуке Эдвина и чувствовала под щекой его рёбра. И его сердце билось быстро, слишком быстро для человека с таким спокойным лицом и такой безупречно сдержанной осанкой.

Я отстранилась первой. Он разжал руки не сразу — всего на мгновение позже, чем следовало, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы я его заметила.

— Вы в порядке? — спросил он.

Голос у него был ровный. Лицо тоже. Только по шее над воротником и по краю уха уже поднималась знакомая густая краска.

— В полном, — сказала я, поправляя юбки и изо всех сил стараясь не смотреть на него. — Благодарю.

Матушка у себя на сиденье молча крестилась и бормотала что-то по-гэльски.

Я села прямо. Выпрямила спину. Сложила руки на коленях.

Снаружи кучер уже суетился у колеса. Мы ждали. Матушка всё ещё крестилась. Эдвин опять смотрел в окно, как человек, который ничего необычного не заметил и не собирается замечать впредь. А я смотрела на собственные руки и думала, что леди Драммонд, пожалуй, не так уж и ошибалась насчёт тени.

Потому что если дальше всё пойдёт в том же духе — если кареты будут ломаться, а я буду падать, а Эдвин будет меня ловить, а его сердце будет колотиться у меня под щекой, — то тень окажется самой невинной частью наших проблем.

Кучер заглянул в окно кареты с таким лицом, что я всё поняла ещё до того, как он заговорил. Он раскраснелся, вспотел и мял в руках шапку, не поднимая глаз, как человек, которому выпало сообщать дурные новости.

— Милорд, — сказал он, — колесо не починить. Ось треснула. Тут нужен кузнец, инструмент и время. Я бы сбегал к мистеру Кэмпбеллу, милорд. Тут мили две, может, чуть больше. Час туда, час обратно, если повезёт.

Два часа ожидания, если очень повезёт. Два часа в накренившейся карете, в духоте,