я застряла. До сих пор моя Шотландия ограничивалась поместьем Уинтерботтома, садом, беседкой и дорогой от ворот до крыльца.

Карету подали после завтрака.

Утро выдалось ясным — по шотландским меркам это означало, что небо было не серым, а светло-серым, с редкими голубыми прорехами, сквозь которые временами робко проглядывало солнце, словно стесняясь собственного появления. Дождя не было, и это казалось почти чудом. Я мысленно поблагодарила того, кто отвечал за погоду в этой части света, — вероятно, какого-нибудь древнего шотландского бога с совершенно непроизносимым именем.

В карете стояла духота. Матушка держалась прямо, вцепившись в сумочку со спицами, и смотрела в окно с выражением стоического терпения. Эдвин сидел напротив меня, и ему, бедняге, было жарко.

Я видела, как он достал из кармана идеально сложенный платок, с монограммой в углу, и промокнул сначала лоб, потом шею, потом опять лоб. Волосы у висков чуть потемнели от влаги, на скулах выступил румянец, и весь он выглядел непривычно живым, лишённым своей обычной мраморной бледности. Жара делала его красивее. Может быть, подумала я, ему стоило бы потеть почаще.

После этого я благоразумно отвернулась к окну и стала смотреть на дорогу, потому что так пристально разглядывать потеющего мужчину в тесной карете было занятием сомнительным даже по саратовским меркам, а уж по шотландским и вовсе неприличным.

Ехали мы долго — часа полтора, а может, и больше. Дорога петляла между вересковыми холмами, спускалась в долины, снова взбиралась на взгорки; карету подбрасывало на каждой колдобине, у меня затекла спина, и я невольно думала о том, что в двадцать первом веке этот путь занял бы минут двадцать: машина, кондиционер, подкаст — и ты уже на месте.

Усадьба Кэмпбеллов открылась за поворотом внезапно.

Дом был старый и массивный, сложенный из темного серого камня. Если дом Уинтерботтома казался строгим и элегантным, как сам хозяин, — прямые линии, симметричные окна, подстриженный сад, — то усадьба Кэмпбеллов принадлежала к другой породе. Она будто росла из земли, как старое дерево: неровно, мощно, вширь и ввысь. Левое крыло было заметно старше правого лет на сто, а то и на двести. К стене прилепилась башенка с круглым окном, похожая на нарост на дубовом стволе. Плющ затянул весь восточный фасад, добрался до крыши и полз дальше, и, судя по всему, никто не видел в этом беды.

Это было красиво. По-своему, по-дикому, по-шотландски.

Встречали нас на крыльце — все разом. Первым, конечно, вышел Малькольм. Он и не мог не выйти первым: был из тех людей, которые мгновенно заполняют собой всё пространство. На нём был охотничий сюртук, а улыбался он так широко, что рыжие бакенбарды разъехались в стороны, словно занавески.

Рядом стояла Маргарет, его жена, — невысокая, плотная, с круглым румяным лицом и тёмными волосами, убранными под чепец. Я поняла, кто она, сразу: по тому, как уверенно и спокойно она держалась. Она тоже улыбалась, но куда сдержаннее мужа, и в её тёмных глазах читалось цепкое, очень женское любопытство.

Чуть поодаль, на полшага позади, стояла леди Драммонд — вдовушка, та самая, которая умеет выдерживать паузы и ронять замечания о молодости. На ней было строгое дорогое платье тёмно-лилового цвета, и на нашу карету она смотрела с вежливым равнодушием, за которым, впрочем, вполне угадывался интерес. Она явно изучала всё сразу: нас, Эдвина, матушку, мои ботинки, саму карету.

И дети. Детей было столько, что первое впечатление от них сводилось к простому и исчерпывающему: они были везде. Они носились по двору, как стайка растрёпанных воробьёв, Пять? Шесть? Больше? Я попробовала было сосчитать, но это оказалось занятием примерно столь же бесполезным, как пересчитывать мух в июле.

Рыжие, конечно, были кэмпбелловские — безошибочно, неопровержимо кэмпбелловские, с теми же вихрами, теми же веснушками и тем же неуёмным, выплёскивающимся через край жизнелюбием.

Чёрные были драммондовские — черноволосые, тёмноглазые, заметно тише и сдержаннее. Мальчик лет семи стоял у стены, прижав к груди книгу. Девочка лет четырех держалась за юбку матери и сосала палец.

Нетрудно было понять, кто чей.

Малькольм сгрёб Эдвина в объятия так, будто не видел его не неделю, а по меньшей мере месяц. Маргарет присела в реверансе перед матушкой, матушка кивнула, леди Драммонд кивнула мне, я — ей, и вся эта церемония кивков и реверансов длилась ровно столько, сколько требовалось для соблюдения приличий, и ни мгновением дольше.

Потом мужчины исчезли. Малькольм хлопнул Эдвина по плечу, сказал что-то про новую кобылу или бочку эля — я не расслышала, — и они оба скрылись за углом дома. Их шаги затихли, голоса растворились, и мы остались одни: четыре женщины, каменное крыльцо и дети.

Воспитание, подумала я. Или гордость. Или какое-то негласное мужское правило, вписанное невидимыми чернилами в такой же невидимый кодекс: не торчать рядом, когда женщины собираются вместе. Или, если уж совсем честно, просто благоразумно убраться подальше, пока разговор не повернул к чему-нибудь такому, от чего у мужчин сворачиваются уши.

Как бы там ни было, мы остались вчетвером. Маргарет провела нас в гостиную. Комната была большая, немного сумрачная: окна выходили на север, и свет проникал в них скупо, да ещё и приглушённый плющом, затянувшим стену снаружи. Мебель стояла старая, тяжёлая, добротная, из тёмного дерева.

Мы расселись: Маргарет — в кресле у камина, матушка — на диване справа, я рядом с ней. Леди Драммонд опустилась в кресло напротив хозяйки.

И тут повисла тишина. Мы сидели, сложив руки на коленях, и молчали.

Разговор нужно было начинать. Кто-то должен был сказать первую фразу — о погоде, о дороге, о детях, о чём угодно, лишь бы сломать эту натянутую тишину и запустить наконец механизм светской беседы.

Но первой заговорить должна была хозяйка дома.

Этому меня никто не учил. Я поняла это сама — кожей, интуицией, каким-то необъяснимым чутьём, которое, может быть, досталось мне от Лиззи вместе с её телом, а может быть, было моим собственным, выращенным в саратовской бухгалтерии. Там ведь тоже существовали свои иерархии, свои неписаные правила и свои особые молчания; и там тоже никто не открывал рот первым, пока этого не делала Тамара Петровна.

Так что я сидела, сложив руки на коленях, и ждала.

Глава 13

Маргарет, как и следовало ожидать, заговорила первой — о погоде.

— Какой чудесный день выдался, — сказала она своим тёплым, уютным голосом, от которого вспоминились свежие булки, молоко и кухня, где все друг друга любят. — Мы так боялись, что дождь испортит вам