он мог бы смеяться у кухонного очага, если бы наконец поверил, что его не прогонят. Но настоящий Тави был далеко отсюда, в восточном крыле, среди других детей, под присмотром Ниссы, Рисы и Савины. А там, за оранжереей, смеялось то, что сад вылепил из его голоса.

Лада сжала сердце оранжереи.

Камень ответил горячей пульсацией. Один удар. Второй. Третий. Удары больше не казались ровными. В них появилась тревожная сбивчивость, как у живого существа, которое слишком долго держали не там, где ему было предназначено быть.

— До заката, — повторила она, не отрывая взгляда от сада.

— Если не вернёте сердце в чашу, к ночи граница разойдётся, — сказал Аркт. — Тогда сад пойдёт не только за камнем. Он пойдёт за теми, кто уже слышал его зов.

— За детьми.

— В первую очередь.

Лада обернулась.

В холле всё стояло на прежних местах: тёмные гобелены, пустые рамы, лестница, Брам у стены, Хенна с каменным лицом, Севар на ступенях, драконий наместник рядом с дверью. Но теперь это уже не казалось сценой спора о власти. В доме вдруг стало тесно от ответственности. Все смотрели на неё — не потому, что она знала больше других, а потому, что сделка назвала её хозяйкой, и дом эту клятву услышал.

Она получила тридцать дней.

И сразу же — меньше одного.

Лада медленно выдохнула.

— Значит, до заката мы возвращаем сердце в оранжерею, закрываем границу сада и запускаем дом так, чтобы он держал детей внутри, а сад снаружи.

Аркт прищурился.

— Вы говорите так, будто это можно сделать распоряжением по кухне.

— Нет. Распоряжением по кухне мы начнём.

— Кухня здесь ни при чём.

— Ошибаетесь.

Она повернулась к Хенне.

— Старый очаг связан с домом сильнее остальных?

Ключница побледнела так резко, что Лада поняла: попала в цель прежде, чем получила ответ.

— Кто вам сказал?

— Никто. Он первым откликнулся ночью. Дом зажёг огонь в кухне, когда я попросила. Не в парадном зале, не в камине хозяина, не в холле. В кухне. Значит, оттуда дом проще всего разбудить.

Севар молчал, но смотрел на неё уже иначе. Не как на женщину, случайно угодившую в опасный узел старой силы. Скорее как на человека, который, не зная правил, вдруг нащупал то, к чему остальные привыкли относиться как к забытой истине.

— Очаг Эйрен-Гарда был сердцем дома до оранжереи, — сказал он.

Аркт резко посмотрел на него.

— Ты не должен был говорить.

— Она сама догадалась.

— Это не значит, что ей можно лезть глубже.

— А ты предлагаешь ей стоять на пороге и ждать заката?

Наместник ничего не ответил.

Лада подняла руку, останавливая их, пока спор снова не перерос в старую мужскую войну, в которой живые дети рисковали стать всего лишь доводом.

— Мне нужны простые ответы. Что требуется, чтобы очаг проснулся полностью?

Хенна медленно провела ладонью по связке ключей.

— Раньше для этого собирали дом.

— Что значит — собирали?

— Не людей в зале. Дом. Огонь из кухни, вода из колодца, железо из мастерских, земля из двора и живая ветвь из сада. Всё приносили к старому очагу, и хозяйка давала слово держать дом, пока дом держит своих.

— Живая ветвь из мёртвого сада? — переспросила Лада.

— Раньше он не был мёртвым.

Серо-зелёный свет за дверью снова дёрнулся. Снаружи кто-то из людей Аркта выкрикнул приказ, затем послышался топот, скрип повозки, звон металла. Наместник не обернулся, но Лада видела, как его плечи напряглись. Ему не нравилось происходящее. Он привык держать угрозу в кулаке, давить её приказом, печатью, силой рода. А Эйрен-Гард не помещался в кулак.

— Живую ветвь можно заменить? — спросила Лада.

— Нельзя, — ответил Севар. — Но можно найти ту, что ещё помнит жизнь.

— Где?

Он посмотрел в сторону садовых окон.

— В старой оранжерее. Если сердце вернётся в чашу, там должна проснуться хотя бы одна ветвь.

— Значит, порядок такой. Сначала кухня. Потом мастерские. Потом двор и колодец. Потом оранжерея.

— Вы не успеете, — сказал Аркт.

— Успеем, если перестанем спорить.

— Это не уборка перед приездом гостей.

— Очень жаль. С гостями у меня уже есть опыт.

Хенна вдруг глухо сказала:

— Нужны руки.

— Вот именно. Брам!

Сторож выпрямился.

— Я здесь.

— Вы берёте людей наместника и убираете повозки от ворот к третьему столбу.

Один из стражников снаружи что-то резко произнёс, но дверь глушила слова. Аркт холодно посмотрел на Ладу.

— Моим людям не приказывают.

— Тогда прикажите им сами. Повозки у ворот мешают дому и пугают детей. Вы обещали убрать их за границу земли. Сделка уже началась.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом Аркт повернулся к двери. Створки приоткрылись ровно настолько, чтобы его голос прошёл наружу, но никто не смог заглянуть внутрь.

— Дорн, отвести людей и повозки к третьему столбу. Двое остаются у внешней дороги. К воротам не подходить без моего знака.

Снаружи наступила короткая пауза.

— Милорд, сад…

— Приказ ясен.

— Да, милорд.

Дверь закрылась.

Лада перевела взгляд на Брама.

— Вы проследите. И по дороге посмотрите, нет ли новых следов у стены. Но за пределы ворот не выходите, если дом не пустит.

Брам кивнул. На этот раз без спора. Словно за ночь и утро успел привыкнуть: новая хозяйка может ошибаться, но не мечется вслепую.

— Хенна, в кухню. Всё, что связано с очагом, достать, почистить, поставить на место. Ниссу ко мне. Дети пусть остаются в восточном крыле, но без паники. Им надо что-то делать руками, иначе они начнут слушать сад. Дайте им тряпки, воду, пусть протирают окна, складывают одеяла, перебирают посуду — всё равно что, лишь бы вместе и под присмотром.

— Вы хотите заставить детей работать, когда сад зовёт их голосами? — спросил Аркт.

Лада посмотрела на него.

— Я хочу дать им ощущение, что они не добыча, а часть дома. Это разные вещи.

Наместник замолчал.

Хенна чуть склонила голову и ушла к кухонному коридору. Брам направился к двери. Дом нехотя выпустил его через боковой проход, но перед этим золотая линия пробежала по косяку, словно предупреждая: далеко не уходить.

В холле остались Лада, Аркт и Севар.

И сердце оранжереи в её руках.

— А вы, — сказала Лада, глядя на Севара, — объясните