они могли пропустить червяка через нос и вытащить через рот. Они собирали по округе ящериц в бумажные пакеты, чтобы бросить с верхотуры, а потом быстро сбегали вниз и смотрели, как те корчатся и подыхают. Тех, которые боролись за жизнь, они затаптывали.

Глава 20

Только тебе позволено вить из меня какие угодно веревки

Отца отдали не в хорошую русскую школу, в которой учился Геворг-хопарь, а в обычную, № 2, через речку напротив нашего дома, где Гарегин-папи иногда подменял приболевших учителей рисования и труда. Все друзья семьи – Илья Айпетич с Назик, Асмик с Торгомом и Арцвик – переживали, что братья (в том числе потому, что учатся в разных школах) пойдут по жизни разными дорогами, но Гарегин-папи сказал, что будет рад, если хотя бы из одного сына выйдет толк.

Состояние его невозможно было предугадать, никто не мог понять, чем же он недоволен: тем, что болеет, но не хочет лечиться, или тем, что ему невыносимо жить в этом городе, с этой семьей, при этом режиме. Сам Гарегин-папи не сильно стремился облегчить родным понимание, его недовольство распространялось повсеместно: ему невыносимы были собрания партийных кружков, его никогда не видели на улице с коммунистическим значком, он никогда никому не показывал свой партбилет. Все это была глухая злость, не доходящая до совершения реальных поступков, – Гарегин-папи просто скулил и портил всем настроение.

Гэбэшный врач Илья Айпетич не умел дружить и ограничивался лишь снисходительным «Да ладно, товарищ-джана Геворгян, чего тебе?» и «Геворгович, приободрись ты чуток!». Что касается Сати-тати, то у нее все было хорошо на работе в хирургическом отделении больницы, прекрасные подружки Назик и Асмик и самая правильная дочка на свете Арменуи с прекрасной бабушкой-няней Арекназан. Однажды она не стерпела дедовского гундения и посоветовала ему поговорить со старшим братом Григорием, из-за чего Гарегин-папи пришел в бешенство, заявил, что брат его кусок говна, и уехал проводить время в одиночестве в конюшне на Тжырани-хуте.

С этого дня Сати-тати, как сама рассказывает, с ума сошла, пытаясь понять, чего же так недостает ее мужу. На следующий день она поехала к деду и полезла с ходу выяснять и просить, чтобы он ей все рассказал, как есть, но чтобы попроще, потому что она все-таки деревенская, а он типа князь. Гарегин-папи что-то пробубнил про тиранию, на что бабушка ответила, что не понимает, в чем проблема, когда у них семья, она любит деда – и что это за тирания такая, что ради нее он так убивается. Понимая, что его личные представления о добре и красоте, основанные на княжеском высокомерии, не являются для Сати-тати основанием для страданий, дед выдумал, как ему тогда показалось, понятную всем проблему: вспомнил о Микаэле, но в привычном ключе – как о творческом провале в написании сценария по флоберовскому «Воспитанию чувств». Гарегин-папи попытался объяснить бабушке, в чем разница жизни при коммунистическом режиме и при том, который ей неведом, но предоставляет больше возможностей для самовыражения, в котором больше свободы, больше идей каждого конкретного человека, чем идей, которыми человек заряжается из-за коллективного чего-то там и тем самым решает глубоко чуждые задачи, потому что они вменены с позиций гражданственности и слепой веры. Дальше Сати-тати не помнит, да и это, как признается, запомнила, потому что была взвинчена. Хуже того: тогда она поняла все по-своему – как рассказ о неудавшейся любви, сказать напрямую о которой дед не посмел. Чтобы не развестись, бабушка прикусила губу – и так просидела до первого июня 1962 года, когда повысили цены на мясо и масло.

В этот день дед пришел домой и с энтузиазмом начал рассказывать бабушке: «Вот видишь, сирели, как я был прав, говорил же, что этот коммунизм полная брехня, что всем пудрят мозг, а ведь еще вспомни, что поменяли деньги год назад, и вообще скоро нашей стране каюк, а мы только и можем, что смотреть на это со стороны, но при этом еще больше вкалывать за фуфлыжные идеалы». Бабушка не выдержала и выпалила: «А инчес метц-метц хосум?! Вонцвор те сиратц мартыс члинес, а ми гиркес парапум! Шат мартес похаплкел дыпроцум? Пилисопа эс, те инч: дурыт чи галис – гортци!»[23] И дальше произошла история, которая у нас в семье считается показательной, когда заходит речь о том, что в семье Геворгянов мужчины и женщины друг друга не понимают; ее вспоминают на застольях, ссорясь, мирясь, вспоминая Советский Союз, заминая затянувшуюся паузу и при прочих удобных случаях.

Дед на несколько недель уехал в Шикагох, где ко дню рождения бабушки начал готовить подарок в виде подборки фильмов не с дидактическими сценами, из которых можно было вынести разве что знания о том, как правильно сервировать стол или расставить книжки на полках, а с любимыми Сати-тати лошадями. В это же время бабушка готовила в Капане восстание – ей хотелось доказать деду, что она его любит, жизни себе без него не представляет и прекрасно понимает его чувства; и поэтому, будучи знакомой со всеми жителями дома на Чаренца, 2, Сати-тати готовила пикет на бульваре, где собравшиеся выступали бы против повышения цен на мясо и масло. Главным лозунгом была выбрана фраза бабушки: «Дурыт чи галис – гортци!» Активно ей помогали еще подруги Асмик и Назик.

Последняя ночью накануне митинга не удержалась и рассказала Илье Айпетичу, что Сати-тати готовит шикарный сюрприз мужу – и вот теперь-то Гарегин-папи перестанет ходить с грустным лицом. Узнав детали, московский хирург понял, что если именно так моя бабушка выскажется о своих чувствах к моему дедушке, то дальше эти чувства выражать они будут либо за Уральским хребтом, либо никогда: Илья Айпетич знал, как было подавлено аналогичное восстание в Новочеркасске, где расстреляли многих восставших, поэтому тут же поспешил в Шикагох. Он нашел Гарегина-папи за приготовлениями – тот, находясь в состоянии эйфории от мысли, какой шикарный подарок он готовит жене, поначалу даже не понял, что ему пытается втолковать московский хирург: какое восстание? какое повышение цен? какие расстрелы в Новочеркасске? Но минуты через две-три все понял. Они решили, что нужно остановить Сати-тати, потому что свою Назик московский хирург уже успел связать по рукам и ногам и спрятать в кладовке, а детей отвезти к Асмик, которую тоже убедил, что устраивать митинг глупо, тупо и никому не нужно, а их могут расстрелять.

Приехав ночью домой, Гарегин-папи увидел, что все спят, – и ничто не говорило о готовящемся митинге. Сати-тати тоже спала с умиротворенным лицом, так что дед даже подумал, что над ним издеваются, поэтому