хруст кости и брат дико закричал, падая на колени, держась за повреждённую конечность.

Это движение было настолько отчаянным и глупым, что Цин-Цин на мгновение ощутила укол почти физической жалости. Он даже не пытался обмануть её. В его глазах не было хитрости, только слепая, загнанная в угол ярость, последняя конвульсия раздавленной гордости. Он бросился не как воин, а как самоубийца, ищущий смерти на её клинке.

— Тварь! — завыл эльф. — Ты мне руку сломала! Будь ты проклята!

— Я тебя сейчас убью, — прошипела сестра. — И никто мне не скажет даже слова. Потому что я буду права.

Она ухватила его за острое ухо и принялась выворачивать, медленно, с наслаждением. Ещё мгновение, и этой части тела неудавшийся убийца лишился бы навсегда.

— Нет! — вдруг заскулил брат. — Пожалуйста! Не надо. Это всё оно… Пророчество!

Цин-Цин нахмурилась, слегка склоняясь вперёд.

— Что за пророчество? О чём идёт речь?

Из-под одежд, трясущейся здоровой рукой Тиерин вытащил пожелтевший пергамент, который протянул царевне.

— Я нашёл его в библиотеке. Там всё предельно ясно сказано. Только ухо отпусти, пожалуйста! Больно ведь!

Девушка принялась читать, иногда поглядывая на по-прежнему стоявшего на коленях брата и мелко дрожащего. Сейчас он вызывал у неё вновь только брезгливость.

«Поверить не могу, что этот жалкий слизняк со мной одной крови».

Она пробежала текст раз, потом другой. На третий до неё стал доходить смысл всего написанного:

«Когда луна окрасится кровью,

А звезды падут с небосвода,

Придет тот, чья рука обагрится Кровью родной,

Но не по злобе.

Он будет отмечен знаком древних,

Глаза его, цвета неба весеннего.

В сердце его, мудрость веков,

А в душе, песнь вечных лесов.

Лишь он сможет корону надеть,

Что хранится в чертогах священных.

И воссядет на трон Серебряный,

Став правителем земель заповедных.

Под его властью леса воспрянут,

Эльфийский народ обретет силу былую.

Века процветания и мира настанут,

Когда взойдет он на вершину крутую.

Но помни, избранный судьбою:

Власть — бремя, а не награда.

Лишь тот достоин править другими,

Кто готов пожертвовать всем, что надо. «

Цин-Цин задумчиво изучала пергамент. Буквы, выведенные выцветшими чернилами, светились в лунном свете мягкой, едва заметной магией. Это была подлинная древняя вязь, язык Первых. Сомнений не было, пророчество истинно. Она вчитывалась в строки, и холодное понимание постепенно охватывало её.

«Когда луна окрасится кровью…»

Она мельком взглянула за окно, на багровый диск в небе.

«А звезды падут с небосвода…»

Именно этой ночью был ежегодный звёздный дождь, который в народе называли «Слезами Эанны».

«Придет тот, чья рука обагрится Кровью родной, но не по злобе…»

Взгляд остановился на этой строке. Кровь родная… Тиерин, стоя на коленях, пытался убить её. Он хотел обагрить свои руки её кровью. Но не по злобе? Нет, им двигала злоба, зависть, тщеславие. Значит, не он. Пророчество говорило не о нём.

«Глаза его, цвета неба весеннего».

Её глаза. Не его травянисто-зелёные, а её, синие, как небо в месяц пробуждения лесов.

«В сердце его, мудрость веков, А в душе, песнь вечных лесов».

Всю жизнь её хвалили за мудрость и единение с природой. Всё сходилось. Пророчество указывало на неё.

Но одна деталь не давала покоя. «Чья рука обагрится Кровью родной». Она не собиралась убивать брата. Не хотела этого. Но текст был недвусмысленным. Лишь тот, кто исполнит это условие, сможет надеть корону. И тогда в её холодном, ясном разуме родилось решение. Жестокое, прагматичное и единственно верное. Пророчество — это не приговор. Это инструмент. И она воспользуется им.

— Придет тот, чья рука обагрится Кровью родной, — проговорила тихим голосом эльфийка. — Но не по злобе… Лишь он сможет корону надеть…

— Что? — переспросил Тиерин, хлопая недоуменно глазами, трогая по очереди сломанную руку и красное ухо.

— Говорю, пророчество…

— Что с ним не так?

— Да с ним, как раз всё так, — недобро блеснула глазами эльфийка.

С этими словами Цин-Цин подхватила с пола кинжал и совершила два быстрых движения. Щёки брата обагрились кровью, когда лезвие разрезало кожу. Царевич с воплем отшатнулся, падая на спину, хватаясь ладонью за глубокие раны.

— Пророчество сбылось, — проговорила девушка, холодно улыбаясь. — А эти шрамы на щеках, будут вечной памятью о твоём предательстве.

Она подкинула в воздух окровавленный кинжал, через секунду ловко ловя его.

— А теперь, пошёл прочь отсюда.

Она не стала пинать его. Вместо этого она просто стояла и смотрела, как он, зажимая кровоточащие щёки, скуля от боли и унижения, на четвереньках выползает из её покоев, оставляя на светлом ковре тёмные капли. Предатель. Неудавшийся убийца. Её брат. Когда за ним закрылась дверь, Цин-Цин медленно подошла к окну. Ночной воздух, пахнущий влажной землёй и прелой листвой, ворвался в комнату, смешиваясь с медным запахом крови. Она глубоко вздохнула, но гнев, бурливший в ней, не утих. Он просто сменился чем-то другим. Тяжёлым, как гранитная плита. Облегчения не было. Только пустота и холодный расчёт.

— Пророчество сбылось, — прошептала она в ночную тишину, и слова эти прозвучали как клятва.

Она сама его исполнила. Взяла судьбу в свои руки и согнула её по своей воле. Это было не окончание истории. Это была первая строка в её летописи. Летописи королевы Цин-Цин.

Она посмотрела на свои руки. Пальцы были испачканы его кровью. Кровью родной. Но не по злобе, нет. По необходимости. По праву сильного. По велению долга перед народом, который такой правитель, как Тиерин, завёл бы в пропасть. Самое страшное и одновременно самое простое было то, что он сам дал ей это право. Он пришёл с кинжалом, он принёс пророчество. Он сам выбрал этот путь.

— Клянусь не богами, а памятью деда.

Голос девушки окреп, в нём зазвенела сталь.

— В следующий раз я не оставлю тебе даже шрамов в память о нашей встрече. Я не оставлю от тебя ничего.

Принцесса посмотрела на окровавленный кинжал в своей руке. Холодная сталь больше не казалась чужой. Она была продолжением её воли. В дальнем углу