щупают пульс, и терпеливо выжидаю момента, когда почувствую биение сердца. Кристин могла ошибиться. Ей, наверное, где-то под семьдесят – вдруг она уже не так хороша в оказании первой помощи. Вдруг Дэвид просто лежит без сознания, а мы сразу записали его в покойники.

– Дэвид!

Я откидываю простыню и касаюсь щеки Дэвида. Она такая же теплая, как и его рука. Дотронувшись до его груди, я опускаю взгляд чуть ниже, на застегнутые пуговицы рубашки, жду, что увижу, как он дышит. А еще мне кажется, будто у Дэвида подрагивают ресницы.

– Дэвид! Это Анна. Открой глаза.

Склонившись над ним, я прислушиваюсь к его слегка приоткрытым губам, но не улавливаю ни шепота, ни дыхания.

– Ну давай же, Дэвид! Давай!

Я опираюсь ему на грудь кулаком, а поверх кладу другую руку. Чтобы выдержать ритм, приговариваю:

Нелли-слоненок

Вещички взяла

И с цирком скорей

Попрощалась…[17]

– Анна! – Чьи-то мощные руки тянут меня за плечи, пока я с силой давлю Дэвиду на грудь. – Анна, что вы делаете? Хватит, Анна. Остановитесь! Он умер. Анна, он умер.

Вечная память

Памяти

Адама Винсента Фолкерка,

доблестно сражавшегося со смертью до самого конца.

Ты живешь в наших сердцах.

Покойся с миром.

Просто удивительно, как в такой маленькой, случайно подобравшейся компании встретились настолько израненные, измученные душевной болью люди. Ты заметила это, Анна, или же ты слишком зациклена на себе? Думаю, что в гостинице «Бэй Вью» каждый желал бы уснуть. Взять, к примеру, беднягу Дэвида. Неужели тебе так и не пришло в голову спросить его, почему он вообще решил заняться этим бизнесом? Так вот, на Рам его привела скорбь. Когда его возлюбленная умерла, Дэвид почувствовал себя брошенным на произвол судьбы, одиноким кораблем, потерявшим путеводную звезду. Знаешь, как вынудить человека открыться тебе, Анна? Задавай ему вопросы, а затем слушай и жди. Большинство людей выложит тебе все, стоит только дать им время. А уж времени у нас теперь целый вагон. И зачем нам настольные игры, если можно просто поговорить? Анна, Дэвид в моем лице нашел слушателя. Чудесный был человек. Мир его праху.

20

Дэвид умер.

Я сажусь и говорю это вслух, обращаясь к пустоте своей комнаты, после того как пролежала какое-то время в кровати.

– Дэвид умер.

Мой собственный голос звенит в голове.

Тишина.

Внутри меня тишина. Ни крика. Ни боли. Чувствую себя ребенком в детском спектакле, который равнодушно произносит реплику перед воображаемой публикой.

– Дэвид умер.

Ребенок переходит к левой стороне сцены.

Там, в столовой, Джо поднял меня с пола и повел к лестнице, задавая один и тот же вопрос: все ли со мной хорошо? В ожидании ответа он пристально вглядывался в мое лицо светло-карими глазами. Я отвечала, что все нормально, что вполне могу идти и без его помощи. Когда мы поднялись на второй этаж, я отстранилась от него и, нервно потирая себя руками, сказала, чтобы он возвращался вниз, к другим постояльцам. Сказала, что справлюсь. Мне просто хотелось остаться одной.

Он с сомнением посмотрел на меня:

– Анна, у вас шок. Вы еще не отошли от потрясения. Когда придете в себя, вам не захочется быть одной.

Я и так одна, чуть было не вырвалось у меня. И то, что ты стоишь и таращишься на меня, этого не изменит. Мне хотелось кричать, от неожиданно нахлынувшей ярости перехватило дыхание, а тело будто превратилось в сжатую пружину.

– Пожалуйста, Джо, идите к остальным, оставьте меня.

– Хотите, я попрошу кого-нибудь из женщин подняться к вам?

– С чего бы мне этого хотеть?

Он замер, глядя на меня и приоткрыв рот так, словно намеревался сказать что-то еще, но, похоже, передумал и лишь кивнул. Я не стала ждать, пока он спустится, и пошла наверх, на этаж для персонала, чувствуя, как взгляд Джо впивается мне в спину.

И вот, спустив ноги с кровати, я встаю, выхожу в коридор и дергаю дверь в комнату Дэвида. Она заперта. Ну разумеется. Вернувшись к себе, я сажусь за туалетный столик. Из зеркала на меня пялится мое же отражение. Я вижу его каждое утро, когда крашусь, но сегодня лицо нельзя назвать просто сонным или опухшим. Оно совсем осунулось, макияж практически смылся от дождя и пота, а незамазанные консилером темные круги под глазами выглядят как огромные синяки.

– Дэвид умер, – шепчу я, глядя на женщину в зеркале.

Я почти не знала его. Мы работали вместе меньше двух недель, но Дэвид нравился мне. Он привносил в мою жизнь спокойствие и стабильность, рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. Как так вышло, что теперь его нет? Вот он болтает со мной на кухне, секунда – и он уже лежит на полу. Как смерть могла в считаные минуты забрать такого прекрасного человека? Завтра с утра он не постучится ко мне и не крикнет, что пора вставать. Когда я спущусь, он не будет суетливо возиться на кухне. Он уже не рассмеется, когда я ненароком сделаю что-нибудь нелепое. Он не вскинет брови, встретившись со мной взглядом. Он не…

По щеке женщины в зеркале катится слезинка.

– Он умер, – снова шепчу я.

Ее ресницы блестят от слез, которые вот-вот побегут по лицу.

– Умер.

Они текут и текут, катятся по щекам, пробегают мимо губ, капают с подбородка.

Меня мутит, в груди тесно, я больше не могу сдерживать рыдания. Я отворачиваюсь от зеркала и, закрыв лицо руками, утыкаюсь им в колени. Скорбь пронзает мою израненную душу, словно нож.

Это не какая-нибудь там игра. Не выдумка.

Я встаю со стула и, преодолевая дрожь в ногах, делаю шаг. Потом еще один, еще, пока наконец не валюсь на кровать. Свернувшись калачиком, я вою от боли.

Умер не только Дэвид.

Меня будит еле слышный стук, и я открываю глаза.

Чей-то голос тихо зовет:

– Анна?

Деревянная дверь со скрипом приоткрывается, и я вижу женское лицо.

– Простите, если разбудила, – говорит Мелани, участливо глядя на меня поверх ярко-красной оправы очков. – Как вы?

Мне сложно дать какой-то вразумительный ответ. Я измотана? Разбита? Сломлена?

– Я в порядке, спасибо.

Воодушевившись моими словами, Мелани открывает дверь пошире, чтобы прошмыгнуть в комнату, но дальше не проходит. Она прислоняется спиной к стене, на ее лице сердечком так и читается нерешительность.

– Понимаю, вам, скорее всего, сейчас не хочется думать об этом… Да и никому из нас тоже… Мы не хотели говорить, но…

– Все нормально.

Мелани явно не