В кабинете, в котором мы с Семеном беседовали, сейчас тиканье напольных часов казалось оглушающим. Настолько громким, что мне на миг захотелось зажать уши и зажмуриться, но все же я осталась сидеть спокойно, с прямой спиной.

– Мне всего лишь нужно знать, где живут мои родные. Больше я ни о чем не прошу и никогда не побеспокою.

– Ты отказалась от своих родных, Алина.

– При всем уважении, это не твое дело.

Его брови взмыли ввысь, а после сошлись на переносице. Да, вряд ли он такого от меня ожидал, но я и сама, признаться, не ожидала тоже. День выдался долгим, напряженным и бесконечно изматывающим. Последний разговор с Богданом меня добил, и я держалась на какой-то стальной нити, из последних сил. Та же самая нить не позволяла мне соскользнуть в пропасть все эти годы, но, кажется, и у нее закончился ресурс прочности.

Я еще не представляла, чем обернется моя выходка с Савельевым, как всегда после использования силы наступил откат, и меня шатало. Если до дома Семена и Марии я держалась на каких-то неведомых мне ресурсах – магических, не иначе, то сейчас и они иссякли.

– Ты приходишь в мой дом, – холодно произнес Семен, – а если быть точным, заявляешься под вечер, ближе к ночи, просишь о помощи, а после заявляешь, что это не мое дело? Я ничего не упустил?

– Я не просила советов. – После того, как наш разговор начался, глупо было бы просить прощения. Тем более что перед ним я совершенно точно не была виновата ни в чем. – Я пришла сюда в надежде узнать, где мои близкие, и как мне их найти. Да, я прошу о помощи, но я не просила твоего мнения о себе и моих поступках. Я никогда не отказалась бы от них по своей воле, не откажусь и сейчас. Если они не хотят меня видеть, это другое дело, но я должна с ними поговорить.

– Поздно спохватилась, Алина, – Семен тяжело оперся о стол, поднимаясь, и за это время, за время, пока он вырастал из-за стола, я успела промерзнуть до последней косточки, представив, что с ними что-то случилось, и что я правда больше никогда их не увижу. – Они не хотят с тобой разговаривать. Они же просили, что если подобная ситуация рано или поздно случится, если ты захочешь о них узнать, чтобы я никогда, не под каким предлогом не сообщал тебе, где их искать. Мир большой, ты как-то жила без них все эти годы. Проживешь и дальше.

– Я вас ненавижу! Как же я вас всех ненавижу! Считающих, что можете повелевать, распоряжаться судьбами и жизнями, казнить и миловать, приближать и отталкивать, обнимать или смотреть свысока! Бездновы бестиары! – Слова сорвались с моих губ раньше, чем я успела их остановить. Семен не успел и слова сказать, а я уже вскочила на ноги и оказалась с ним лицом к лицу, цепляя его взгляд своим: – Где они?! Говори! А лучше пиши!

Боль от переданных им слов моих родных, отчаяние, разговор с Богданом и напряжение – все это смешалось во мне в безумно опасный коктейль, заставив поступить так, как я поступила. Я никогда не использовала силу дважды подряд, потому что знала, что ждет меня даже за один раз.

Сейчас моя кожа под рунами просто горела огнем, но я этого почти не замечала, сквозь странный шум в ушах пробился скрежет ножек его тяжелого стула, когда Семен медленно на него опустился, достал бумагу, подвинул к себе перо и чернильницу.

Я смотрела, как под острием пера рождаются буквы, одна за другой, они то и дело расплывались у меня перед глазами. Так же, как и руки Семена, и его лицо. Лишь когда он дописал адрес и подвинул его ко мне, я схватила листок и поднесла его к глазам.

Строчки плавали туда-сюда, но я все же разобрала, что это один из ближайших городков к Талминбургу. К утру доберемся. Должны добраться.

– Прикажи подать быстрый экипаж, – скомандовала я. Семен даже успел позвонить в колокольчик, а вот я закончить наш магический разговор не успела. Голова взорвалась болью, все тело объяло жаром: странно, что я не вспыхнула костром, потому что ощущения были именно такие. Этот жар сначала обрушился на меня немыслимо ярким светом, а следом за ним пришла тяжелая, холодная, бесконечная темнота.

Богдан

Разговор с Алиной вышел тяжелым, но другого он и не ждал. Как не ждал и того, что засевшая на сердце тяжесть станет еще более весомой: ведь, отпуская Алину, он все сделал правильно. Они оба сделали выбор тогда, в прошлом, да и сейчас… Анна, дети. Отказаться от них было немыслимо. А от нее?

Стоило Алине выйти из кабинета, как он вновь стал пустым и холодным. Кабинет отражал состояние его владельца, всей его жизни. Словно мертвая тишина, воцарившаяся в нем после ее слов: «Тогда прощай» проникала в него, как Бездна. Опутывая сердце, как паутина, снова запирая его в мертвый непроницаемый кокон.

Да, Евгений был прав. Он никогда, никогда не вел себя так с другими. Просто потому, что к другим никогда такого не чувствовал. И уже никогда не почувствует. Да, возможно, это было ребячеством, это юношеское «никогда», но именно это Богдан как раз чувствовал. Обмануть разум можно, чувства – никогда, и в них было это самое глубинное осознание.

Другая женщина, сколь бы красива, сколь бы изысканна, сколь бы бесконечно воспитанной, благородной, идеальной или чувственно-распутной она ни была, никогда не позволит ему пережить, прочувствовать то, что он испытывал рядом с Алиной.

И разговор вмиг перестал казаться правильным, а решение – уж тем более. Станет ли ему легче от того, что завтра вернется Анна? Да, возможно это будет правильно. Его сыновья должны знать, что у них есть отец, должны видеть, что он всегда позаботится о них и о матери.

Вот только сердце рвалось из груди при мысли о том, что завтра Алина уедет, и больше он никогда ее не увидит. Да он даже к этой ее девчонке уже привык! К Михаиловой дочери, которую должен был ненавидеть, а вместо этого испытывал странную нежность, потому что она – Алинина. Ее плоть и кровь, и ненавидеть то, что плоть от плоти ее оказалось столь же ужасно, сколько и невозможно.

Да, видеть Снежану было больно, но с этим можно смириться. А сможет ли он смириться с тем, что никогда больше не увидит