Словом, и в Китае положение школьного учителя незавидно, как и в более близких к нам странах. В больших городах часто случается, что более зажиточные родители, живущие на одной улице или в одном квартале, в складчину нанимают своим детям домашнего учителя; случается, что это делает и отдельное богатое семейство, целый ремесленный цех, купеческая гильдия, которые и отводят для учебных занятий помещение в своем цеховом доме или клубе. Распространенная в Китае благотворительность также поддерживает немало школ, но обучение во всех случаях ведется по одной и той же программе. В высших школах, открывшихся за последнее десятилетие в некоторых больших городах, например в Кантоне, Шанхае, Тяньцзине, тоже не водится других учебников; самыми важными предметами считаются там изящный стиль, стихосложение и корреспонденция. Обучение последней сводится, однако, не к искусству легко и ясно выражать свои мысли, но к заучиванью наизусть возможно большого числа стереотипных оборотов и фраз, в которых пишущий всячески унижает себя и свою семью, адресата же возвеличивает елико возможно. Вновь открытые высшие учебные заведения и университеты в Пекине, Тяньцзине и Нанкине также нельзя рассматривать, как таковые, но все же в них обучают кое-чему побольше, нежели в обыкновенных китайских школах: математике, географии, истории и прежде всего новым языкам. Если хотят, чтобы юноша усовершенствовался в арифметике, в разных мастерствах и искусствах, то его, после нескольких лет обучения в одной из вышеописанных школ, отдают в ученье к купцу или промышленнику. Единственным же умственным багажом, с каким он вступает в жизнь из школы, является уменье читать и писать, и то в ограниченных размерах, зависящих от числа лет ученья. Низшие сословия довольствуются тем, что посылают своих сыновей в школу в течение двух, трех лет; рабочие – садовники, лодочники, кули, носильщики тяжестей – не делают и того. Вообще можно утверждать, что около 30 процентов населения умеют по крайней мере подписать свое имя и прочесть простейшие надписи и вывески, от 10 до 20 процентов, глядя по провинции, в состоянии написать простое письмо, и только каких-нибудь 5 процентов кое-что смыслят в языке и литературе. Зато эти люди и пользуются величайшим уважением своих сограждан.

На седьмом году жизни мальчик должен научиться по книге обычаев, или «Обряднику», указаний которого китайцы по возможности придерживаются в течение нескольких веков, главнейшим правилам жизни. С этих пор ему уже не позволят сидеть на одной циновке с родителями или есть с ними за одним столом. На восьмом году он должен научиться услуживать близким и отдавать предпочтение другим перед собой. Десяти лет мальчика посылают в школу или к учителю; там он должен проводить дни и ночи, чтобы научиться писать и считать. В это время он обязан носить самую простую одежду и вести себя прилично, чистосердечно и разумно. Тринадцати лет мальчик приступает к изучению музыки и стихосложения, пятнадцати обучается стрельбе из лука и военному искусству. В двадцать лет юноша готов вступить в жизнь, чтобы научиться еще некоторым правилам общежития и выполнить свои сыновние и братские обязанности. Тридцати лет ему пора жениться и принять на себя заведывание делами. Сорока лет он может вступить на государственную службу и служить верою и правдою правителю страны – если последний мудро исполняет свой долг, в противном же случае – нет. Пятидесяти лет китайский гражданин может достигнуть звания министра, а семидесяти удалиться на покой.

Все эти правила жизни хороши на бумаге, но не так-то точно выполняются на деле. Тем не менее, в общественной жизни китаец, несмотря на свое одностороннее школьное обучение, стоит на высшей ступени, нежели это вообще думают. Благодаря доброму и строгому домашнему воспитанию и собственной наблюдательности, китайцы пропитываются дома практической мудростью, пожалуй, не меньше, чем в школе древними классиками, а самая метода обучения последним замечательно укрепляет в китайцах память. Какие огромные способности дремлют в молодом поколении Китая и ждут только пробуждения, показывают поражающие успехи и быстрое развитие юных китайцев, обучающихся в многочисленных миссионерских школах или в школах, находящихся под руководством европейцев, в открытых торговых гаванях и в восточноазиатских европейских колониях. Я посещал такие школы в Шанхае, Гонконге, Батавии и, главное, в Сингапуре, и везде учителя не могли нахвалиться любознательностью и быстрой сметкой китайских учеников. Особенно богатое поле для таких наблюдений представляет грандиозный, богато обставленный институт Рафля в Сингапуре, где я сам провел несколько дней в различных классах, между сотнями учеников-китайцев. Молодые китайцы, воспитывавшиеся в европейских и американских учебных заведениях, приводили своих учителей в удивление и на испытаниях затыкали за пояс лучших учеников кавказской расы.

Мой первый китайский обед

В первые же дни моего пребывание в Кантоне я познакомился с одним из богатейших и знатнейших коммерсантов китайского миллионного города и посетил его состоящее из десятков зал и разных помещений жилище. Едва успел я затем вернуться в свой отель на Шань-мяне, как ко мне явился длиннокосый посланец с большим листом красной бумаги, покрытым китайскими иероглифами. Мой переводчик прочел мне их и перевел: «Скромный праздник ожидает света твоей милости в шестой день мая. Приветы от Т.Т.».

Итак, это было приглашение на обед, чего мне так хотелось. Только час обеда не был обозначен. Переводчик объяснил, однако, что об этом будет мне дано знать позже. Утром шестого мая, в самом деле, ко мне опять явился слуга со второй красной карточкой, на которой было написано, что обед состоится в семь часов вечера.

За полчаса до назначенного времени, когда я уже готовился сесть в паланкин, снова явился посланник от моего амфитриона, чтобы проводить меня. У самого входа в жилище, обнесенное высокой серой кирпичной стеной, меня встретил сам хозяин и отдал мне низкий поклон, приложив руки ко лбу. Он был в длинном таларе из плотного шелка, а длиннокосую голову его прикрывала щитообразная татарская шапочка с длинной красной шелковой кисточкой. В приемной комнате, убранной великолепными резными украшениями из черного дерева, фонариками и вазами с искусственными цветами, находилось несколько гостей-китайцев и молодой англичанин, приехавший в Кантон на одном пароходе со мной. Мы были представлены всем гостям, и последние поспешили обратиться к нам с обычным вопросом – каков наш почтенный возраст. Меня как сорокалетнего человека приветствовали при этом более низким поклоном, нежели молодого англичанина. Разумеется, и нам в свою очередь надо было осведомиться о почтенном возрасте китайцев. Молодой англичанин мой, мистер Кларк, был поражен, услыхав, что хозяину нашему шестьдесят, и на вопрос о причине его удивления, высказал, что хозяин показался ему гораздо моложе. На лицах всех