Дирк, который три часа тщательно продумывал костюм для первого официального выхода в свет, наглаживал Чучей стрелки на брюках и мучительно, до боли в висках, подбирал галстук, был уничтожен, растоптан, сражён, когда дама в пошлых завитушках восхищённо всплеснула руками:

— О, господин Блом, вы пригласили коммивояжёра? Откуда вы, молодой человек? Ах, вот бы из Орденса! Там, говорят, химмаги научились варить совершенно необыкновенные крема! У вас же есть образцы? А то каталогам я до сих пор не доверяю…

Недоразумение разрешилось быстро, но оставило неприятный осадок в душе Дирка. Сэр Блом по всем правилам представил его гостям, среди которых оказались судья, два крупных землевладельца, престарелая вдова графиня Дюташ, а также супруга мэра и пара её подруг.

Подали чай. Дирк, одетый со столичным лоском, чувствовал себя неуютно в этой почти домашней атмосфере, где хозяин носил домашние мягкие туфли без задников, помещики и вовсе были в сапогах, будто только слезли с лошадей, а судья пренебрёг даже галстуком! Что же до дам…

Один беглый взгляд — и Дирку стало дурно. Это был не просто плохой вкус. Это была систематическая, планомерная война против моды. Цвета, кричащие друг на друга. Ткани, которые в столице пошли бы на обивку мебели. Силуэты, застрявшие где-то на излёте прошлого века и доведённые до абсурда местными портнихами. Графиня Дюташ, хоть и сохранившая себя в рамках «величественной львицы», выглядела как старая пыльная конфета в вылинявшей фольге — когда-то дорогая, но давно забытая в дальнем углу буфета. «Боги, — подумал Дирк, слегка задыхаясь. — Они не просто отстали от моды. Они отгородились от неё крепостной стеной из рюшей и даже не подозревают, что за стенами уже давно сменилась эпоха, а то и не одна».

Супруга мэра, мадам Блом, более других напоминала фортификационное сооружение. Наглухо застёгнутый под самое горло, едва ли не наползающий на щёки, крахмальный воротник-стойка. Тяжёлые рюши, нашитые в несколько этажей, что скрывали даже намёк на женские очертания. Баклажановый цвет вызвал у Дирка желание немедленно промыть глаза. Её подруги не отставали. Преступное сочетание клетчатой шерсти не по сезону и шёлка в мелкий горох. Пышные банты и раздутые рукава. И боги… чепцы! Чепцы! Ещё одна характерная деталь местного «шика». Кощунство.

Дирк запретил себе смотреть на них предметно — боялся, что не совладает с лицом.

Разговоры крутились вокруг налогов и погоды, а когда зашла речь о предстоящей осенней ярмарке и ожидаемых представлениях заезжих артистов, Дирк, желая поддержать беседу, заговорил о последних столичных выставках и нашумевшей пьесе «Он придёт в полночь».

Повисло неловкое молчание. Вымучив в ответ несколько сдержанных улыбок, мужчины продолжили обсуждать партию консервированных устриц, болезни овец и интриги вокруг места главы в попечительском совете приюта для сирот. Когда Дирк ухватился за овец и заикнулся о местной шерсти, мысля перевести тему на ткани (уж это дамы готовы обсуждать бесконечно!), разговор скатился к химмагическим пропиткам для парусины.

— Да, о шерсти… — вдруг нахмурился господин Ольтен, заводчик овец. — Андер, Андер… А не родственник ли вы тому Андеру, что подмял под себя поставки сукна для армии и прочих тканей к королевскому двору? Вот уж наглый торгаш! Монополист! Я вынужден продавать шерсть себе в убыток, ведь кроме как этому перекупщику, её теперь просто некому сбыть… Ах, простите, ну, конечно же, нет… Вы ведь баронет, ваша милость, а ваша благородная братия никогда не стала бы вести торговые — да ещё такие грязные! — дела.

Дирк побледнел и сделал вид, что крайне увлечён журналом «Горная добыча», а потому не расслышал вопроса. К счастью, одна из дам спасла положение. И одновременно окончательно добила Дирка.

— Кстати, вы слышали новость? Говорят, какая-то девица вчера напялила на себя рыболовную сеть и так разгуливала по городу добрых два часа! Возмутительно!

Дамы — эти образчики моды прошлого столетия — заохали, а Дирк, не вынеся двойного удара, встал и церемонно распрощался, сославшись на то, что ещё не привык к местному климату, а потому чувствует лёгкое недомогание. Его так же недоумённо-вежливо проводили, взяв с Дирка обещание непременно посетить приём на будущей неделе.

Напряжённое ожидание, в какой-то момент переросшее в лёгкую панику, сменилось горьким разочарованием. Безупречные манеры Дирка и тщательно подбираемые слова натолкнулись на непонимание и разбились о провинциальную закоснелость. Беседам об искусстве тут предпочитали обсуждение вчерашнего рагу. Слово «модистер» пришлось растолковывать глуховатой графине аж дважды, она всё не могла уловить суть. При этом он ещё вынужден был терпеть снисходительно-жалостливый взгляд мадам Блом и её подруг, так и говорящий: «Боги, ну что мужчины-то могут понимать в дамской моде!». Законодательницей мод в Бриаре считалась сама супруга мэра — в этих своих рюшках и ужасном чепце.

Дирк для этого общества был «слишком». Слишком образован, слишком вежлив, слишком манерен, слишком прогрессивен. Слишком чужак.

От ужина Дирк отказался, несмотря на потяжелевший взгляд Гренадины, лишь попросил подать пустой чай в спальню. Аппетита не было. Мисс Тэм он ещё с порога пригвоздил к стене суровым взглядом, чтобы та не вздумала задавать вопросы. Вот только её болтовни сейчас не хватало. Мисс Петру, радостно завизжавшую при его появлении, мисс Тэм перехватила сама.

— Вы, молодой человек, не там рыбу ловите, — прогремела кухарка, грохнув поднос на прикроватный столик, но умудрившись при этом не расплескать ни капли.

Дирк безразлично возлежал на заправленной кровати, вытянув руки по швам, и безучастно смотрел в белёный потолок. Его амбиции потерпели крах. Высшее общество Бриара вежливо поглазело на диковинную столичную обезьянку и вернулось к обсуждению удоев. Непреодолимой каменной преградой на пути к успеху стояли неистребимые чепцы и рюшки. Это был провал. Фиаско.

Как же всё это бессмысленно… Он никогда не станет своим в высшем обществе. Для столицы он недостаточно, а для провинции — слишком хорош.

Гренадина нависла над ним и продолжила:

— Мэрское кресло уже четыре задницы сменило, пока капитанша фон Штольц до сих пор занимает один и тот же стул в офицерском собрании. Графиня Дюташ — приживалка и бедна как церковная мышь. Мадам Блом, супружница мэра, строит из себя благодетельницу, а на выходе — пшик один, пыль в глаза. А вот игуменью местного монастыря тут крепко уважают и прислушиваются. Так что не в ту калитку вы стучитесь. Бриаром-то совсем другие люди заправляют. Пейте уже чай, пока не остыл. Да салфетку себе на коленки подложите, а то обляпаетесь. А куда ж