Начальник отдела заинтересовался чем-то, даже очки надел, почитал и, взглянув на уполномоченного поверх очков, спросил:

— Так этот лейтенант бросил там тебя одного?

Горохов молча кивнул.

— Дело пахнет трибуналом. Причина?

— Да испеклись они там, — отвечал Андрей Николаевич. — Я на первой странице написал, что температуры были экстремальные. Я зафиксировал семьдесят два градуса. У людей Гладкова начались повальные тепловые удары, они перестали ему подчиняться. А этот лейтенант… Он и сам на ногах еле стоял, — Горохов махнул рукой. — Да и хорошо, что они уехали, а то мне бы и с ними ещё пришлось возиться, меня же потом, после того как я нашёл Сорокина, дарги по барханам гоняли. Пришлось десяток километров лишних проехать, пока оторвался от них.

— Но он оставил тебя в степи одного, — это в устах комиссара звучало очень значимо.

— Я написал об этом только потому, что в рапорте положено упоминать всё, что произошло, — произнёс уполномоченный, ему не очень-то хотелось всех этих разбирательств, трибуналов, там пришлось бы присутствовать, свидетельствовать. Да и этот лейтенант Гладков был неплохим солдатом, по большому счёту.

— Андрей, я вижу, что ты этого не хочешь, но я дам делу ход, — сказал Бушмелёв, всё ещё глядя поверх очков на уполномоченного, — не забывай, ты олицетворяешь закон, демонстрируешь неотвратимость наказания, а они должны были тебя защищать и помогать тебе. Вместо этого бросили тебя одного в экстремальной ситуации, как это прикажешь трактовать? Как назвать их поведение?

— Лейтенант предлагал мне уйти с ними, я отказался, — сказал Горохов, чуть подумав. — Это я принял решение.

— Что, им действительно было так плохо? — начальник Отдела снял очки и положил их на стол перед собой.

— Да, им было паршиво, — подтвердил уполномоченный.

— А тебе? — взгляд Бушмелёва пристальный, в его вопросе слышится подтекст, который Горохов поначалу не может прочитать.

И он просто пожимает плечами:

— Ну, я-то в степи вырос. Хотя семьдесят — это даже для меня многовато.

— Семьдесят — это для любого многовато. Это температуры за пределами существования человека, — говорит Бушмелёв и продолжает уже без всяких полунамёков: — А может, ты такой стойкий после того, как твой друг Валера провёл с тобою какие-то процедуры, и ты стал лучше переносить высокие температуры?

— Я никаких особых перемен в себе не заметил, — отвечает Андрей Николаевич. Он понимал, что о его делах с Валерой, в Отделе рано или поздно узнают, поэтому не удивился. Просто теперь всё встало на свои места. Уполномоченный продолжил, чуть подумав: — Думаю, ерунда это всё, послушал его, видел, что он себя-то вылечивает всё время. А на самом деле… — Горохов пренебрежительно махнул рукой. — Не зря же его из НИИ выгнали.

— Угу… А улучшений после тех процедур… не заметил, значит? Ну ладно, — сказал Бушмелёв и сразу продолжил объясняюще: — У нас тут неделю назад тоже было пятьдесят семь. Но потом подул северный ветер, и немного отпустило, — тема на первый взгляд была закрыта, но Андрей Николаевич знал своего начальника много-много лет, он понимал, что тема не закрыта, она всего-навсего отложена, и комиссар ещё к ней вернётся. А пока он опять листает бумаги. Снова надевает очки. — А Сорокина, значит… Приговор ты в исполнение не привёл?

— У него рука только под ампутацию, и в голени перебита кость, воды нет, оружие я уничтожил, температура на следующий день едва не дотянула до семидесяти, дарги были рядом, короче, он был не жилец. За него я вообще не волнуюсь, а вот за дружка его… Останков костей Юрумки я не видел, — пояснил уполномоченный. — А Сорокин однозначно труп. Там и целому человеку долго не выжить, а уж раненому…

— Ну а полученная информация того стоила?

— Надо проверять, — уклончиво ответил Горохов. — Какая-то баба Алевтина где-то на краю цивилизации содержит кабак и оплачивает услуги поставщиков оружия.

— А где это её заведение? — уточняет комиссар.

— В Серове.

— В Серове. Ну конечно. Где-то за горами, — констатировал Бушмелёв.

— Я уже по карте прикидывал… Три дня пути, если в объезд, — подтвердил Горохов.

— Слушай, Андрей… Зайдёшь к Поживанову, расскажешь ему эту историю? Я ему, конечно, записку сооружу, но ты лучше сам зайди, так быстрее будет.

Поживанов Сергей Сергеевич тоже был комиссаром Трибунала и руководил Отделом Дознания, его кабинет был через пару дверей от кабинета Бушмелёва. И отношения с Поживановым у уполномоченного были доверительные, хорошие. Поэтому Горохов сразу согласился:

— Зайду.

— Ладно, тогда отдыхай, на совещание тебя приглашать не буду, если у кого-то появятся вопросы, потом вызовем, заскочишь — ответишь.

— Отлично, — кивнул уполномоченный.

— Давай, — не вставая, начальник Отдела Исполнения Наказаний через стол протягивает руку Горохову.

Тот молча жмёт тяжёлую и крепкую руку и выходит из кабинета.

«Не поздравил. Ну, этого и стоило ожидать. Исполнений не было. Трупов не было. Одни приговорённый, со слов дружка-бандита, съеден, второй вообще живой оставался. Так что это вполне естественно. Короче, всё будет ясно после совещания комиссаров», — так думал уполномоченный, выходя в прохладный коридор. Но у него не было сомнений в том, что этот приговор ему зачтут как приведённый в исполнение. Он был на хорошем счету, и его слово никто и никогда не поставил бы под сомнение. Ну а выговаривать ему за им принятые решения бессмысленно… Так как уполномоченный является лицом процессуально свободным, он, и только он на месте решает, приводить приговор в исполнение или есть смысл с этим повременить, поменять на важную информацию, например.

В общем, Горохов не волновался, он был расслаблен, он был у себя дома, поэтому спокойно достал сигареты, закурил и, пройдя по пустому коридору до нужной двери, без стука открыл её и оказался в приёмной, где за столом сидел молодой парень, имени которого Горохов не знал. А вот парень уполномоченного знал: сразу встал, поздоровался и спросил:

— Господин старший уполномоченный, вы к Сергею Сергеевичу?

— Да.

— По личному?

— Нет, по важному делу.

— У него посетители, но я сейчас спрошу.

Молодой человек приоткрыл дверь и, не заходя в кабинет, а только засунув туда голову, сказал:

— Сергей Сергеевич… К вам старший уполномоченный Горохов.

— А ну, зови его сюда, — сразу ответили ему. И в кабинете задвигали стульями, и навстречу уполномоченному вышли три оперативника. Горохов их всех знал, они улыбались друг другу, жали руки, перебрасывались ничего не значащими фразами, а на пороге уже стоял щеголеватый, в лёгком, почти белом костюме невысокий человек с большими залысинами. Он улыбался уполномоченному, обнимая его за плечи.

— Заходи, Андрей, давай, заходи.

— Я с сигаретой, — Горохов показал некурящему комиссару дымящуюся сигарету.

— Тебе можно, заходи.

Они