Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.

Судя по всему, это был уже не первый стих. Каждое слово доносилось из-за окна вполне отчётливо, так что наш вуайерист мог всё слышать. Оставался только вопрос: что именно — всё?

Я вернулся в дом. Аэлита смотрела на меня остановившимся взглядом и продолжала вполголоса декламировать стихи. Вот она закончила «Жирафа» и начала снова с первой строчки:

— Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд…

Эко, девушку торкнуло!

— Аэлита Львовна, достаточно! Больше не надо.

Я помахал руками перед её лицом на манер китайца, говорящего «нет». Призыв возымел действие только с третьего раза.

Я наклонился перед ней, упёр руки в стол.

— Аэлита Львовна, хотите, чтобы я вам помог?

Она кивнула.

— Тогда без утайки — всё, что знаете. И немедленно!

— У меня ничего нет.

Ну вот, здрасьте, пожалуйста! Опять старая песня.

Я почувствовал, что начинаю выходить из себя.

— Послушай, этот твой хахаль, который изнывает от ревности и ищет повсюду любовные письма от соперника — твои заботы! И не надо впутывать сюда милицию. Ей и без тебя хватает, чем заниматься. Спасибо за чай! Считай, что я за него расплатился вставленным стеклом. Всего доброго!

Я сделал вид, что собираюсь уйти. На самом деле мне надо было всего лишь пробить брешь в бестолковой защите этой дурищи. И сделать это можно было только весомо, грубо, зримо, как говорил великий автор ступенчатых стихов.

— У меня ещё иконка пропала, — с безнадёжной интонацией заявила Аэлита, как будто это должно было снять мои подозрения относительно её любовных шашней.

— Что ещё за иконка? — по инерции грубо спросил я.

Она послушно и не обращая внимания на мою грубость, ответила:

— Простенькая такая, величиной с ладошку. От тёти осталась. В ней ценности-то никакой нету. Я и не думала, что это имеет значение, да и теперь не знаю…

Оказалось, что это просто открытка такая с изображением какого-то святого, и лежала она вот тут на полочке, а теперь её нет.

Нет, кража иконки на корыстную кражу никак не тянет. Тут что-то другое. Скорей уж навязчивый ухажёр, изнывающий от ревности и не знающий, как ещё выразить свою любовь. Тогда всё укладывается в привычный шаблон.

— А что вы мне скажете относительно этого вашего страдальца, скачущего под окнами? Только не говорите, что вы его не знаете. И вообще, не кажется ли вам, что вы слишком долго водите меня за нос? Всему есть предел.

Наша «марсианка» надолго задумалась. Потом вздохнула и подняла на меня свои глаза:

— Хорошо! Я вам всё расскажу. Только обещайте не делать скоропалительных выводов. Говорить такие вещи постороннему мужчине для одинокой дамы весьма нелегко.

Она опять замолчала.

— Некоторое время назад я познакомилась с одним молодым человеком. Он появился в нашей библиотеке по каким-то своим делам, я сейчас уже не помню, что ему было надо, а потом стал частенько заглядывать. Со временем я убедилась, что его интересуют не только книги…

За окном хрустнула ветка. Мы оба вскочили со своих мест. С неподдельным ужасом в глазах Аэлита ринулась ко мне.

Сделай в этой ситуации шаг назад или отвернись, и потом всю оставшуюся жизнь будешь презирать себя за то, что не защитил женщину в трудную для неё минуту. Я так поступить не мог. Оказывается, и «марсианки» нуждаются в крепком мужском плече…

Глава пятнадцатая

Понедельник — день открытий

Часы показывали уже девять утра. Но я никуда не опаздывал. В понедельник библиотека не работает, а у меня имеется маленькая отдушина, которую я обеспечил себе с утра пораньше. Как говорится, кто рано встаёт, тот сам кузнец своего счастья.

Часов в пять утра, пока ещё наша «марсианка» беспробудно спала (боится она, видите ли, страшных грабителей), я потихоньку выскользнул из дома, осторожно прикрыв за собой все наличествующие двери, а на наружную даже замок повесил, правда, без ключа, чтобы хозяйку никто не украл. Мой путь лежал в организацию «Сантехмонтаж», что в квартале от жилища Аэлиты. По моим предположениям там должен быть сторож, а у сторожа — телефон, крайне необходимый ему для того, чтобы вызвать милицию, если вдруг предприятие начнут грабить. Вот этот телефон и нужен был мне прежде всего.

Я долго ломился в железные ворота и разбудил, пожалуй, немало народа в округе, пока не послышались неверные шаги, и с той стороны забора не раздался хриплый то ли спросонок, то ли от какой другой пагубы, голос:

— Какого хрена надо?

— Вневедомственная охрана! — суровым голосом объявил я.

«Ночники», приехавшие с проверкой, для сторожей пострашнее уголовного розыска будут. Проворно открылась калитка, и в проёме возник старик в накинутом на плечи тулупе. Это в сентябре-то! Видимо, чем укрывался во время ночного бдения, в том и вышел. Услужливое выражение лица тут же скисло при виде меня и стало примерно таким, как у Бывалого в «Операции Ы», когда Шурик с пустыми руками скомандовал ему: «руки вверх!»

Я не позволил дядьке закрыть калитку и сунул ему в нос «ксиву».

— Уголовный розыск! Давай быстро к телефону!

Старик не стал спорить и пошёл к своей каморке впереди меня, бурча себе под нос, что неправильно всё это, и нельзя вот