нашей встречи госпожа четвертая наследница напомнила мне, что, по контратакам с мужьями, она не имеет права ни на какие особые отношения с другими мужчинами. Я принял это к сведению, и так как я лицо официальное, то, естественно, я не мог себе позволить всяких фривольностей. Я даже и не помышлял ни о чём таком, — всё это Свиньин говорил с непоколебимой твёрдостью и внушающей доверие уверенностью.

— Ой, — со вздохом донеслось из-под покрова, — она у меня такая… Ещё и наблюдение приказала отключить в твоём доме. Ей ведь и семидесяти пяти лет ещё нет, она же просто взбалмошный подросток. Даже детей ещё не завела. Такая проказница. За ней глаз да глаз… — судя по интонациям, матушка любила свою дочь, но продолжала она уже более жёстко: — Глаз да глаз…. А иначе эта хитрая тварь не только своих сестёр и мужей будет мочить, она и меня ещё со свету сживёт при первой возможности, — и тут же женщина интересуется: — Вот сколько тебе лет, гой?

— Мне ещё не исполнилось шестнадцати, — отвечает юноша.

— Вот! Шестнадцати нет. Это… — матушка прикидывает. — Это… в социальном плане, учитывая её бессмертие и твою смертность, вы… ну, почти ровесники. Вы с нею оба ещё в пубертатном возрасте. Вас обоих бесы ещё разжигают изнутри. Но, я вижу, ты поумнее её будешь, поспокойнее; вы, убийцы, вообще славитесь своим спокойствием. И это хорошо. Хорошо.

Тут она замолчала на секунду, и Свиньин, вспоминая правила ведения диалога, успевает вставить:

— Бесы изнутри разжигают! Судя по всему, мадам, вы прекрасно разбираетесь в подростках! Вы точно описываете мои внутренние ощущения!

— Ну а как иначе, гой! — восклицает госпожа Эндельман радостно. — Как иначе? А ты знаешь, гой, что я работала учительницей в школе гоев — ещё недавно, каких-то триста лет тому назад? — тут она неожиданно одним движением откидывает то лёгкое полотно, что отделяло её от Свиньина. И Ратибор наконец видит эту необыкновенную женщину. Видит и, изображая приступ восхищения и почтительности, низко кланяется ей.

⠀⠀

⠀⠀

Глава тридцать девятая

⠀⠀

Теперь он понимает, почему мамаша немного шепелявила и шамкала. Юноша не мог определить точных цифр, но на взгляд поверхностный Эльвира Эндельман весила килограммов триста пятьдесят. Не меньше. Женщина восседала на своем помосте с необыкновенно величественным видом. Её огромная голова с каскадами подбородков и мощными обвесами щёк была украшена недавней завивкой. А сами кудри поверху венчал очаровательной веночек из свежих белых цветочков. Её могучую плоть прикрывала белая струящаяся материя, как снежные шапки, некогда прикрывавшие вершины гор. А пухлая рука мамаши, в богатых браслетах из золота, машинально выбирала из блюда, стоявшего перед этой выдающейся женщиной, маринованных мидий.

— Учительницей?! — восклицает Ратибор и в удивлении качает головою. — Педагогика — это же одно из самых благородных и уважаемых занятий, которое под силу только самым умным и самым терпеливым людям. Теперь понятно, почему здешний край под вашим руководством так благообразен и приятен.

— Благообразен? — переспрашивает мамаша. Она смотрит на него, чуть приоткрыв рот и свысока, но в то же время немного наивно.

— Ну конечно, конечно, благообразен, — уверяет её шиноби, — ваши владения — самые приятные из всех, что я видел. Здесь, в Кобринском, всё такое ухоженное, у вас такие хорошие дорожки из песка, такие вышколенные пытмарки, во всём здесь чувствуется рука рачительной и умной владычицы. Уж поверьте мне, я во всяких местах побывал. У вас здесь даже хляби кажутся уютными.

— Ну, это да… — наконец соглашается Эндельман. — Я так-то за хозяйством приглядываю… Да… Да… И что же у меня тут лучше, чем у этих Гурвицев?

— Ой, ну мадам! — Свиньин смеётся и даже машет рукой. — Да разве можно вас сравнивать. Вы и они! Небо и земля! Просто небо и земля.

— И чем, чем я лучше этой жабы Гурвиц? — мамаша и вправду хочет это знать.

— Да вот самый простой пример, — начинает шиноби. — Вот объяснили мне Гурвицы задание, да и послали на дело, катись, мол, — делай. А дело-то серьёзное, важное. Но разве мамаша Гурвиц со мной повидалась перед этим? Нет, не повидалась, не напутствовала. А вы, мадам?

— А что я? — с интересом спрашивает Эндельман.

— А вы мадам, не брезгуете, если нужно, и снисходите до самых мелочей; вы вдумчивая и скрупулёзная, и то, что я стою здесь перед вами, как раз говорит о том, что вы сами вникаете во все текущие процессы, а не перекладываете всё на своих подчинённых, как мадам Гурвиц. Вы самостоятельно отслеживаете тенденции, чтобы чувствовать их, чтобы вовремя реагировать на малейшие изменения политической среды, вы замечаете самые тонкие нюансы и тут же принимаете своевременные и правильные решения; и всё это — верный признак того, что Господь наделил вас очень, очень высоким интеллектом, — объяснил ей Ратибор.

Мамаша несколько секунд сидела всё с той же миной удивления на лице и с приоткрытым ртом, а потом наконец согласилась:

— Ну, вообще-то… Да, я очень умная. Ты всё правильно говоришь, гой; между прочим, я хотела даже книгу написать в своё время…

— Книгу? — восхищается молодой человек. — Ах, как это здорово; я впервые вижу человека, который по-настоящему собирался написать книгу. Ведь всем известно, что писатели — это инженеры человеческих душ. Даже собираться стать писателем — это уже большое решение, которое не каждому под силу, — и он так искренне восхищается, что мамаша расплывается в улыбке и начинает качать головой, как бы подтверждая его слова: да, да, всё так и обстоит. И так как на лице Эндельман Ратибор видит заинтересованность, он продолжает: — Раз уж мне довелось повидать настоящего будущего писателя, то, может, приоткроете мне тайну, мадам: а что за книгу вы собирались написать?

— Так по истории, я же историк! — воскликнула матушка не без гордости.

— Ах, Боже мой, Боже мой! — Свиньин приложил руки к груди. — Я так люблю историю! Какое счастье, что мне удалось встретиться с настоящим историком!

— Ты любишь историю? — искренне удивляется мамаша. И обращается к одному и стоявших рядом с её помостом: — Ты слышал, Овадья? Он тоже любит историю!

— Гои постоянно врут, праматерь! — заметил тот человек скептически. — Хрен он там что знает.

— Да нет же… — мамаше хотелось верить, что юноша хоть что-то из истории знает. И она говорит ему: — А ну-ка назови мне пять самых известных в истории человечества личностей. Можешь?

— Конечно могу, мадам. Это Пятеро Величайших, их ещё называют «великолепная пятёрка», предвестники мошиаха! — отвечает ей Ратибор.

— Только ты не просто