палка с костяным набалдашником. Перед ним на столе лежал раскрытый немецкий журнал, счётная линейка, стопка бумаги с колонками цифр. Старик указал гостям на стулья и заговорил первым, не тратя времени на обсуждение погоды:

— Андрей Львович, а скажите мне, кто придумал ту формулу? Слухи уж больно противоречивы. О ней уже пару недель гудит всё инженерное собрание, а показать её мне никто не удосужился. Нехорошо-с. Я стар, но покамест не покойник, чтобы узнавать о таких вещах последним.

— Затем и приехали, Станислав Валерианович, — Ратманов положил папку на край стола. — Всё здесь. Вывод формулы, поверочные расчёты, два пересчёта моей рукой. И кое-что сверх того.

— Сверх того, говоришь… — Кербедз придвинул папку, раскрыл, надел вторые очки поверх первых и умолк.

Читал он долго. Лакей успел внести чай и унести остывший. Звонарёв разглядывал корешки на полках, Ратманов растирал плечо и следил за карандашом хозяина: тот шёл по выкладкам, кое-где ставя на полях птички, а на третьем листе остановился и мерно застучал торцом счётной линейки.

— Растянутая зона… — проговорил старик под нос. — Стало быть, вы кладёте железо туда, где бетон сдаёт, и считаете их совместную работу единым сечением. — Он поднял глаза. — Кто вывел коэффициент сцепления? Вы, Андрей Львович?

— Нет.

— Борис Елизарович?

— И не я.

— Тогда извольте назвать имя, чего это мне приходится угадывать и тянуть из вас клещами?

Ратманов переглянулся со Звонарёвым.

— Оболенская Александра Николаевна.

Кербедз снял верхние очки и посмотрел на гостей поверх нижних. Молчание вышло длинное.

— Та самая? — уточнил он наконец. — О которой писали газеты? Лечебница, суд, наследство?

— Та самая, — подтвердил Звонарёв. — И раз уж вы читаете газеты, Станислав Валерианович, то знаете, что суд она выиграла. А кроме суда… — инженер вынул из папки второй ворох бумаг, — извольте: привилегия на чертёжный прибор её выдумки, бегунок, испрошена и заявлена. Чертёжное бюро на Васильевском, которое она открыла и ведёт: перестройка склада Серебрякова под жильё для рабочих, сейчас на ней две лечебницы по заказу Морозовой, в которых она будет делать несгораемое перекрытие над операционной. Мебель её работы нынче жаждет пол-Петербурга. Это я вам перечисляю не для восторгов, а чтобы вы понимали: формула не случайная удача. Барышня весьма и весьма умна и талантлива.

— И, увы, ей, — вставил Ратманов, — закрыта дорога к подписи. Она делает проекты, подписывает за неё Борис. Диплома нет и по нынешним правилам быть не может.

Кербедз отложил очки, и некоторое время смотрел на гравюру в простенке, задумчиво пожевал тонкими губами и медленно произнёс:

— Оболенская… Талант и светлая голова, говоришь? Ничего удивительного, её отец, Николай Александрович, был такой же одарённый. Я помню его записку по опорам моста у Смольного, — старик побарабанил пальцами по подлокотнику. — Дельная была записка… А слыхал я, будто с тем мостом теперь неладно.

— Хуже, чем неладно, — Ратманов подался вперёд. — Извольте глянуть вот это заключение, и почему пока стройку оставили.

Кербедз взял бумагу и вчитался в текст, с каждой строкой его лицо всё сильнее мрачнело.

— На моём веку воровали много, — закончив, устало вздохнул он. — Но номера на казённом железе перебивать… — он аккуратно, углом к углу, сложил лист. — Кто вскрыл это дело? Постойте, хотите сказать, тоже она?

— Александра Николаевна заставила нас покинуть дом ночью и привела нас к устою, — ответил Ратманов, едва заметно улыбнувшись воспоминанию. — И первая взяла раствор на ноготь.

— Так,- хозяин дома откинулся в кресле и прикрыл глаза, и с полминуты в кабинете было слышно, как в печной трубе возится ветер. — Теперь говорите, чего вы от меня хотите? Только прямо.

— Испытания особым порядком, — быстро ответил Ратманов. — Не «допустите девицу из милости». Пусть Совет назначит комиссию и проэкзаменует человека, представившего труд. По всей строгости, хоть втрое против обычного. Выдержит — звание и право подписи. Не выдержит — я готов уйти из института и более никогда не брать в руки карандаш.

— Почему вы полагаете, что я стану это двигать?

— Потому что вы, Станислав Валерианович, никогда не боялись, что скажут в департаменте. И вы впечатлены, не отрицайте.

Звонарёв предупреждающе кашлянул. Кербедз посмотрел на Ратманова долгим взглядом и вдруг весело хмыкнул.

— Дерзите, Андрей Львович. Всегда дерзили… Хорошо, — и положил ладонь на папку. — Расчёты я оставлю у себя и пересчитаю сам. Если всё так, как ты утверждаешь, составлю записку в Совет… Но у меня условие.

— Слушаем.

— Прежде записки я желаю говорить с самой Оболенской. С глазу на глаз, без переводчиков вроде вас. Мне надобно знать, чью голову я ставлю на кон рядом со своей: та ли это голова, что в бумагах, или бумаги писаны хором. — Старик потянул к себе колокольчик. — Привозите её. И передайте, чтобы не робела: экзаменовать её будет комиссия, а я всего лишь спрошу пару пустяков.

— Пару пустяков? — хмыкнул Звонарёв, поднимаясь. — У вас, помнится, на приёмке Волховского моста тоже были пустяковые вопросы, но их хватило, чтобы поседел подрядчик.

— Тот подрядчик воровал лес, — безмятежно отозвался Кербедз. — Те пустяки его и выдали.

* * *

Мотор погрузили на сани и повезли на новый адрес, два письма об этом загодя, как положено, были отправлены Аренскому и Селиверстову.

Мы ехали следом за двигателем: я, Костович и Мотя, которую я взяла с собой блюстительницей приличий. За Невской заставой город поменялся. Особняки закончились, вдоль Шлиссельбургского тракта потянулись заборы, штабеля леса, кирпичные корпуса с закопчёнными окнами. Пахнуло гарью и рекой. Костович молча смотрел в окно на проплывающие мимо постройки.

— Приехали, — сказала я, когда сани свернули к воротам с вывеской, читавшейся через одну букву: «Мѣднолитейное и механическое заведенiе А. Т. Ерофѣева». — Хозяин умер пять лет назад, а наследники так и не смогли продать здание, — прокомментировала я.

Сторож отворил ворота, и мы въехали во двор.

Заведение было невелико: кирпичный главный корпус в один этаж, с высокими окнами; сбоку литейный двор под навесом; в глубине сарай и сторожка с дымящей трубой. Сын Ерофеева, не дождавшись покупателя, решился на арендное содержание — со всеми машинами, с правом пользования горнами, за настолько адекватную плату, что моя вторая помощница, увидев контракт, одобрительно поджала губы.

Костович выбрался из саней