и прошёл вперёд, цепко осматриваясь, и выражение глубочайшего сомнения на его лице вскоре сменилось удивлением, складка меж бровей разгладилась.

— Это… что же это? — спросил он, оглянувшись на меня.

— Это наш маленький завод, Огнеслав Степанович. Идёмте, я вам всё здесь покажу.

В главном корпусе было холодно, наши шаги отдавались эхом под тёмным потолком. Я вела изобретателя вперёд, а он смотрел и никак не мог насмотреться, поверить, что это вовсе не сон.

— Вот станочное отделение: токарный станок, сверлильный, строгальный и наждачное точило, всё на трансмиссии от паровичка, ремни целые, паровичок проверен, работает исправно; вот кузница о двух горнах, мехи новые, наковальни; это комната под модельную, окнами на юг, тут встанут верстаки для деревянных форм. Дальше литейный двор и вагранка, — перечисляла я, следуя впереди.

У вагранки Костович притормозил. Обошёл её кругом, заглянул в лётку, постучал по кожуху костяшкой указательного пальца, прислушался к звуку. Потом положил на кирпичную кладку обе ладони и постоял так, будто грел руки, хотя вагранка была ледяная.

— Своя плавка, — медленно проговорил он. — Александра Николаевна, вы понимаете, что это? — оглянулся он на меня, глаза его горели звёздами от восторга. — Двенадцать лет я кланялся чужим литейщикам. Приносил модели, платил вперёд, ждал очереди, получал брак и кланялся снова, потому что идти было некуда. А тут… — он ещё раз стукнул по кожуху. — Футеровку перебрать надо. И желоб я бы переложил. А так… Работать можно!

Он двинулся по литейному двору, на глазах молодея, и принялся распоряжаться пустотой: сюда опоки, тут сушить стержни, модельщика посадим к свету, а формовку — вон туда, подальше от ворот, чтобы не студило… Мотя, замёрзшая, ушла к сторожке — я слышала, как она через двор выговаривает сторожу за копоть на стёклах.

Я дала Костовичу ещё минуту, а потом позвала:

— Огнеслав Степанович! Есть разговор, и он не из простых, давайте сядем.

Сели в конторке, где от печки, протопленной к нашему приезду, держалось какое-никакое тепло. Я выложила всё по порядку: Сычёв, контора Клейста, французские деньги. Кому-то по ту сторону границы его двигатель понадобился настолько, что этот кто-то потратил девять тысяч на скупку долгов и нанял лучших петербургских крючкотворов. И всё ради того, чтобы мотор Костовича работал на них, а не на нас.

Костович слушал, и с каждым моим словом темнел лицом.

— Полагаю, шевелиться они начали давно, просто не спешили, а наш с вами союз стал для них неожиданностью, так совпало, и противник ускорился…

Когда я дошла до Клейста, Костович встал и нервно заходил по конторке.

— Я чувствовал! — и в сердцах ударил кулаком в раскрытую ладонь. — Нутром знал, что дело нечисто! Иностранцы… Двенадцать лет никому не был нужен ни я, ни мотор, ни дирижабль мой, комиссия похоронила — своя, русская! А тут на тебе!

— Всё так. Теперь слушайте, что я предлагаю, — я подождала, пока он снова сядет. — Большой мотор в машину не встанет, и вы это сами прекрасно понимаете. Предлагаю взять его за образец. Мастера снимут с него мерки, модельная переведёт кривые в формы. Когда последний шаблон ляжет в шкаф, а прошения о привилегиях на младшего уйдут в департамент… — я поймала взгляд собеседника и договорила: — Мы продадим большой мотор взыскателю. Дорого. Пусть заплатят по нашей цене. Их деньгами мы отольём младшего и погасим ваши векселя.

Продать арестованное имущество самому взыскателю мы вполне могли, и суд от такого исхода будет счастлив. Мотор ведь не заложен, он описан в обеспечение долга, и запрет у нас один: нельзя сбыть его тайком на сторону. А мировая с взыскателем — исход образцовый: спор погашен, все довольны, дело закрыто. Аренский сам напрашивался на это полушёпотом. Из цены зачтутся векселя, разницу доплатят живыми деньгами, пристав снимет арест. Наём наш помехой не станет — прекратим его тем же днём. А главный узел этой конструкции затянул сам Аренский, ещё при описи и понятых, а значит, покупатель письменно уведомлён, что мотор Костовича в разобранном виде и даже позеленел местами, поэтому в будущем с нас взятки гладки, если вдруг мотор не заведётся, а он не заведётся, уж я об этом позабочусь…

От нас же требуется одно-единственное: никогда, нигде, ни при ком не назвать этот мотор исправным. Одна хвастливая фраза — и у них появится иск об обмане. Поэтому будем молчать.

Воцарившуюся после моих слов тишину нарушало ворчание сторожа за стеной да дробный стук лома по льду у крыльца.

— Продать, — повторил Костович севшим голосом. — Отдать врагам своё?.. Александра Николаевна, вы понимаете, что предлагаете? Это же дитя моё. Я, пока его строил, всю душу вложил, я при нём восемь лет жил, жену свою из-за него потерял… — он осёкся, махнул рукой и отвернулся к окну.

Я молчала. Утешать его сейчас значило врать, а торопить — потерять.

— Вы торгуете моим сердцем, — глухо донеслось до меня.

— Вовсе нет, Огнеслав Степанович, — я подошла к нему и встала рядом. — Ответьте мне на один вопрос, только честно. Что вам важнее: чтобы этот мотор остался при вас или чтобы машина с железным сердцем поехала?

Он молчал долго. Смотрел на двор, где под навесом, укрытый рогожами, лежал его зверь, разобранный на узлы.

— Машина, — выговорил он наконец. — Что вы спрашиваете, будто не знаете?.. Конечно, машина.

— Тогда ваш мотор не умрёт. Он весь, до последней кривой, перейдёт в шаблоны и воплотится в другой своей версии, кто знает, вероятно, она будет лучше прежней, меньше, но мощнее? А им достанется полтораста пудов мёртвого чугуна и меди… В любом случае, если вы скажете нет, я его не продам. Решать вам.

— Мёртвого? — подловил он меня. — Хитрая вы, Александра Николаевна, — покосился он на меня, и в уголках его глаз собрались смешливые морщины. Затем он вернулся к столу, сел, положил ладони на столешницу и пальцами простучал какой-то незатейливый мотив.

— Ладно, барышня. Ваша правда: цепляться за старика глупо. Будет вам мотор меньше и мощнее.

* * *

Интерлюдия

Санкт-Петербург

Особняк на Миллионной

Клейста приняли без доклада: лакей молча взял у него шубу и повёл в кабинет с горящим камином, в воздухе витал запах дорогого табака.

Хозяин дома, Люсьен Вернье, состоял при французском посольстве по торговой части и по бумагам; обязанности его были необременительны: выставки