class="p1">Он чувствовал себя разбитым и уставшим, как и должно джентльмену его возраста после ночи не в мягкой кровати, а в кресле. Сморило, должно быть. Не те времена, когда он мог бодрствовать по нескольку ночей кряду, ожидая очередной напасти. Да, размяк старый Чабб, размяк… Не иначе, скоро Его кошмарное Величество Левиафан сожрет тебя без соли…

– Пусть лучше палиндромы, – заметила Сэнди. – Я помню неделю, когда он изъяснялся исключительно деепричастными оборотами, вот это было настоящее испытание…

– Но не такое, как в тот раз, когда он стал говорить одними герундиями на букву «м».

Сэнди улыбнулась, заглянув в его кабинет. Лэйд в очередной раз подумал, что за эту улыбку ему следовало бы доплачивать своему деловоду лишних два-три шиллинга в месяц. В некоторых случаях она действовала даже лучше, чем рыбья чешуя, смягчая боль от свежих царапин и застарелых шрамов.

– Ну, если считать… Ох, тушеная макрель! Что это с вами, мистер Лайвстоун? – Глаза Сэнди испуганно округлились. – Ваше лицо, Чабб! Вы…

Он поморщился. Следовало ожидать, что все бесчисленные царапины, которыми украсили его брауни, не исчезнут за одну ночь. Благодарение Брейрбруку, он хотя бы позаботился об изрезанном в клочья костюме…

– Сделай вид, что не обращаешь внимания, Сэнди. Подлец Макензи уговорил меня вчера попробовать американский двойной яблочный – и сама видишь, чем это закончилось.

Сэнди прижала ладонь ко рту – то ли ужаснувшись, то ли пытаясь скрыть смешок.

– Вы… вы ввязались в драку?

– Да. С тумбой для афиш ниже по улице. Поверь, я задал трепку, которой этой невеже давно недоставало!

Сэнди неуверенно улыбнулась. Она привыкла доверять его чутью. Если старый Чабб говорит, что все в порядке, это означает, что мир находится на привычном месте и все обстоит наилучшим образом. В конце концов, он был бессменным владельцем «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа» уже без малого двадцать лет, а это кое-что значит в Хукахука.

– Хочешь перекусить со мной? – спросил он. – У меня не было времени готовить с утра, но на кухне должен был остаться хороший кусок бифштекса с розмарином, пирог с почками и ежевичное варенье. Дигги, поставь чайник на огонь!

– Гори, пирог! – с энтузиазмом отозвался Диоген, водружая на плиту дорожный саквояж Лэйда.

– Ничего, можешь валять дурака сколько тебе заблагорассудится, рано или поздно я раскушу тебя!

– Ешь немытого, ты меньше, – невозмутимо отозвался Диоген.

– Знаешь, в чем твоя ошибка? Ты слишком талантлив в этом деле. Невозможно прикидываться дураком так долго. А значит…

– И волю лови, – легко заключил автоматон, берясь манипуляторами за спичечную коробку. – Камень – не мак.

Сэнди поспешно отняла у него спички и от греха подальше убрала подальше саквояж.

– Вот чего я не пойму, мистер Лайвстоун. – Она ловко зажгла огонь и взялась за чайник. – Вы же знаете, что Дигги безумен, точно Шляпник. Но все равно пытаетесь сделать вид, будто он что-то скрывает.

Лэйд фыркнул.

– Он вовсе не безумен! Он разыгрывает нас. Поверь, внутри у этой старой железяки больше мозгов, чем у сэра Исаака Ньютона. Он нарочно валяет дурака, чтобы сойти за недалекого увальня. Но я слежу за ним – и он это знает.

– Два дня назад он трогательно пытался накормить дохлую муху жевательным табаком.

– Я заметил.

– А в понедельник драил гречишным медом дверные ручки.

– И еще сломал мой лучший зонт, пытаясь, по всей видимости, сделать его достаточно маленьким, чтоб умещался в кармане.

– Ну вот! – Сэнди торжествующе взглянула на Лэйда. – Он не способен понимать, что делает. Разве это не признак отсутствия разума?

Лэйд улыбнулся, наблюдая за тем, как она хлопочет у плиты. В маленькой фигуре мисс Прайс не было и сотой доли той силы, что заключалась в механической кухне, однако с любой работой она справлялась удивительно быстро, и неважно, что это было, – квартальная налоговая декларация или чайник с чаем.

Волосы у нее были удивительного цвета, того, который все еще встречается в полях Норфолка и Линкольншира в конце июля, но который почти невозможно встретить в Полинезии. Они напоминали ему золотистую рожь или пшеницу – спелую, пышную, юную, жадно впитывающую в себя солнце, распространяющую упоительный запах свежей карамели. Иногда Лэйд нарочно проходил мимо Сэнди лишний раз, уверяя себя в том, что ему нужно проверить пакеты с содой, только для того, чтобы ощутить это.

Сама Сэнди не испытывала теплых чувств к своим волосам, находя их удивительно непослушными и докучливыми в жарком тропическом климате. По меньшей мере три раза в неделю она угрожала им парикмахерской, тем более что в моде на континенте, как говорили, короткие прически, введенные Эллен Терри и Сарой Бернар. Сэнди требовалась прорва шпилек, чтобы уложить волосы в форму, которая отвечала нормам приличия в маленьком уголке мироздания под названием Хукахука. Но, обладая неукротимой тягой к свободе, они неизменно исторгали из себя все шпильки без остатка, пытаясь вернуться к пышным первозданным формам.

– Многие ученые джентльмены бьются над тем, что такое разум, мисс Прайс, – заметил Лэйд поучительным тоном, – и многие совершают одну и ту же ошибку, отчего-то полагая себя мерилом всей разумности во Вселенной. Как знать – может, этот заварочный чайник, что у вас в руках, стократ умнее нас обоих? Мы лишены возможности судить об этом. Так не будем же делать ошибок, которые в свое время совершил старикашка Кант!

Чайник в руках Сэнди на миг замер.

– Где это вы слышали о Канте?

Лэйд стиснул зубы. Еще один признак подступающей старости – он становится непростительно небрежен в мелочах. Откуда мелкому лавочнику, знающему лишь сорта чая и сахара, разбираться в классической философии?

– Кант? Я сказал Кант? Я имел в виду Ганта, мисс Прайс. Это старый пьяница-ирландец из Клифа. Вечно несет околесицу о смысле жизни и всем таком прочем… Неважно. Я лишь хотел сказать, что многие из тех, кто ищут разум, на самом деле сущие дураки, поскольку ни черта о разуме не знают.

Сэнди приподняла пшеничную бровь.

– Вот как? Никогда бы не подумала, что вы имеете склонность философствовать.

– Все старые лавочники – в глубине души убежденные философы, мисс Прайс. Да и как не сделаться философом, целыми днями размышляя о том, отчего консервы из индюшки в этом сезоне идут охотнее телячьих?.. Нет, главное свойство разума не в умении заваривать чай. О нет.

– А в чем же?

– В сомнении, – убежденно ответил Лэйд. – Сомнение – это первейшее свойство всякого разума. Будь он хоть толику разумен – неизменно будет сомневаться: в себе самом, в окружающем его мире, в чувствах, в законах логики, да хоть бы и в погоде… Наверно, поэтому меня так раздражают люди, которые ни в чем и никогда не сомневаются.

Сэнди улыбнулась, машинально