Аннушка, — сказал он как-то раз, когда мы остались одни. — Вон оно как вышло-то. А помнишь, у реки? Мокрая, перепуганная, как мышь… А глянь теперь. Леди. Доктор. Весь край тебя знает.

— Помню, Элайджа, — улыбнулась я ему. — И помню, кто первый мне руку тогда подал.

Эпилог

Прошел год. Целый год с того дня, когда я, дрожащая и мокрая, открыла глаза на холодном камне у реки. Год, который отделял «Убогую Анну» от Анны Калдвелл. Год, который подарил мне не просто выживание, а жизнь. Настоящую, полную смысла и любви.

Воздух в моем кабинете – том самом, что всего год назад был моим первым и единственным пристанищем, – теперь был неотделим от ароматов всей моей лечебницы. Он вбирал в себя запах свежей стружки и краски из нового здания, смешивая их с едва уловимым, но стойким ароматом лаванды и спирта. Эта смесь стала для меня ароматом победы.

— Эми, эти склянки на верхнюю полку, подальше от любопытных детских ручек, — отдала я распоряжение одной из новых девушек, наблюдая, как та вместе с Флорой под чутким руководством Ильзы разносят по полкам перевязочные материалы.

Они ловят каждое мое слово, а я ловлю себя на мысли, что смотрю на них с тем же чувством, с каким мой профессор когда-то смотрел на нас, молодых интернов. Гордостью и надеждой.

— Запомните, девочки, чистота – это не ритуал. Это ваш главный инструмент, острый как скальпель. Мыло и кипяток – наше лучшее оружие.

Дверь скрипнула, и в проеме возникла знакомая высокая фигура. Эдмунд. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня с той самой, редкой и такой дорогой улыбкой, что делала его глаза молодыми и беззащитными.

— Доктор Калдвелл, вы не заняты? — его голос, низкий и теплый, наполнил комнату.

— Всегда занята, милорд, — парировала я, чувствуя, как на губы просится ответная улыбка. — Но для вас сделаю исключение.

Он подошел и, не стесняясь присутствия девушек, которые тут же покраснели и сделали вид, что с головой ушли в изучение этикеток, взял мою руку и поднес к губам. Его поцелуй на моих пальцах был легким, но обжигающим.

— Пора. Они как раз должны подвозить последнюю партию коек.

Мы вышли. Новое здание лечебницы, еще пахнущее смолой и свежей штукатуркой, стояло в сотне шагов от моего первого кабинета, в самом сердце леса. Оно было больше, прочнее, с настоящими палатами на шесть коек, отдельной операционной и комнатой для моего приема. Мечта, ставшая реальностью.

Мы стояли рядом, плечом к плечу, наблюдая, как подводы, груженые тюфяками, бельем и новой мебелью, подъезжают к крыльцу. Воздух был напоен запахом хвои и предвкушением.

— Доволен? — тихо спросила я, глядя на профиль мужа.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела не просто удовлетворение, а огонь созидателя.

— Больше чем. Я горд. Горд тобой, Анна. Ты не просто лечишь, ты меняешь мир вокруг себя. Смотри, — он махнул рукой в сторону строящегося здания. — Еще год назад здесь была глушь. А теперь сюда ведет наезженная дорога. Сюда едут за помощью. Ты дала людям надежду. Настоящую, а не ту, что продают за молитвы и кровопускания.

— Я лишь посеяла зерно, Эдмунд. Ты дал ему почву и защиту от бурь.

— Мы сделали это вместе, — поправил он твердо. — Всегда вместе.

Вечером мы вернулись в поместье. В столовой, залитой мягким светом заката, нас ждал Артур. Он сидел за столом, выводя на листе бумаги что-то очень усердное, и кончик его языка вылез от старания. Увидев нас, он сорвался с места и помчался навстречу.

— Мама! Папа! Смотрите, я нарисовал нашу новую лечебницу! И там все есть: кровати, и твои склянки, и даже дым из трубы!

Я взяла рисунок. Кривые линии, улыбающиеся человечки у дверей и огромное, похожее на солнце, окно операционной. Сердце сжалось от любви.

— Это прекрасно, мой рыцарь. Просто шедевр.

Мы сели за ужин. Артур тараторил без умолку, рассказывая о своем дне, об уроках, о новом жеребенке. Его щеки горели румянцем, глаза сияли. Ничто не напоминало о том бледном, угасающем мальчике в огромной кровати. Он был живым, здоровым, счастливым ребенком.

Я смотрела на него, потом на Эдмунда, который, отложив нож и вилку, слушал сына с безмятежным выражением лица, и чувствовала, как внутри все переполняется тихим, всеобъемлющим счастьем. Это была моя семья. Мой дом. Мое настоящее.

Моя рука сама легла на живот, еще плоский, но уже хранивший нашу с Эдмундом тайну. Под ладонью уверенно билось крошечное, настойчивое сердце. Еще один маленький лорд. Или леди.

Эдмунд заметил мой жест. Его взгляд встретился с моим, и в нем вспыхнуло молчаливое понимание, а затем такая мощная, беззащитная нежность, что у меня перехватило дыхание. Он протянул руку через стол и накрыл своей ладонью мою.

— Все хорошо? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, редкая нота заботы, которую он позволял лишь нам с Артуром.

— Все прекрасно, — так же тихо ответила я. — Абсолютно.

Артур, уловив перемену в наших голосах, замолчал и с любопытством смотрел то на меня, то на отца.

— Что «прекрасно»?

Эдмунд улыбнулся, не отпуская моей руки.

— То, что мы все вместе, сын. И будем вместе всегда.

Позже, когда Артура уложили спать, мы с Эдмундом вышли в зимний сад. Воздух был густым и влажным, пах землей и цветущими орхидеями. Он обнял меня за плечи, и я прижалась к нему, слушая ровный стук его сердца.