скапливалась. И вот здесь, — он указал на нишу в стене, где стоял небольшой очаг с кронштейном для подвешивания котла, — будет твоя стерилизационная.

От этих слов, произнесенных его уверенным баритоном, у меня на мгновение перехватило дыхание. Он сказал «стерилизационная». Не «комната для кипячения белья» и не «место у очага», а именно так, как называла ее я, забываясь в азарте наших совместных планов. Это маленькое, заимствованное слово прозвучало как самое настоящее признание: не только в моем искусстве, но и в моей странной, непонятной ему науке.

Я подошла к нише, где уже был сложен небольшой, но эффективный очаг, и провела рукой по прохладному камню. Здесь будет сердце моей обороны. Не против людей, а против невидимого врага, которого в этом мире не знал никто, кроме меня.

«Они не поймут, — пронеслось в голове. — Для них это будут такие же заклинания, как шептания Оливера над пиявками».

— Эдмунд, — начала я, глядя на языки будущего пламени в нерастопленной печи. — Ты видел, как я мою руки перед осмотром? Кипячу инструменты? Глажу простыни раскаленным утюгом?

Он кивнул, его взгляд был спокоен и внимателен.

— Для Мастера Оливера, для пастора Лоренца – это блажь. Бессмысленный ритуал. Они думают, что болезнь – это кара Господня. Они не видят настоящего врага.

Я обернулась к нему, желая донести самую суть, ту пропасть, что разделяла мое знание и их невежество.

Глава 29

Первые недели работы кабинета были похожи на выжидание. Слух о «леди-докторе» разнесся по округе, но люди не спешили. Первыми пришли те, кому терять было нечего.

Помню, привезли старика-плотника с глубоким заусенцем на руке. Рана была запущена, палец распух и посинел, от него шел тяжелый, сладковатый запах гноя. Его сын, здоровый детина, смотрел на меня с немым вызовом.

— Мастер Оливер сказал, что только ампутация, — хрипло проговорил он. — Но отец не дает. Говорит, лучше смерть.

Я вымыла руки в тазу с уксусной водой и попросила Ильзу подать инструменты. Вскрыла абсцесс, выпустила гной, промыла рану крепким самогоном и наложила чистую повязку с мазью на основе дегтя и подорожника.

— Держите в чистоте, — сказала я сыну, глядя ему прямо в глаза. — Меняйте повязку каждый день. Если появится краснота, жар, то сразу ко мне.

Он ушел, не веря, но и не споря. А через неделю вернулся один, с покрасневшими от смущения глазами и курицей в руках в качестве благодарности.

— Отец… отец руку двигает! — выпалил он. — И ест сам!

Потом была молодая женщина с ребенком, которого несколько дней мучила лихорадка и кашель. Деревенская знахарка шептала над ним заговоры, но лучше не становилось. Я послушала его легкие: жесткое дыхание, хрипы. Бронхит.

— Никакой чахотки, — твердо заявила я испуганной матери. — Просто воспаление. Будем лечить.

Я сделала ребенку паровую ингаляцию над отваром ромашки и эвкалипта, дала свой луково-медовый сироп. Через три дня они ушли от меня своими ногами, а мать на прощание расцеловала мне руки.

Слухи поползли с новой силой. Но теперь это были не сплетни о «колдунье», а истории о «чудесном исцелении». К нам потянулись другие. Сначала крестьяне, потом зажиточные ремесленники из ближайшего городка. Их не смущала моя молодость или пол. Их смущала болезнь, а официальная медицина в лице мастера Оливера и ему подобных им не помогала.

Как-то раз ко мне приехал купец с подагрой. Он сидел в своем дорогом экипаже, с трудом передвигая распухшие ноги, и смотрел на мою скромную лечебницу с нескрываемым скепсисом.

— Жена упросила, — буркнул он. — Говорит, вы сына лорда от смерти спасли. Ну, посмотрим.

Я прописала ему строгую диету, отвар из черной смородины и ту самую согревающую мазь с розмарином и перцем, что помогла управляющему Лорену. Через две недели он зашел ко мне уже без экипажа, опираясь на резную трость, но с улыбкой на лице.

— Да это просто волшебство, миледи! Двадцать лет мучился, а тут... как рукой сняло! Оливер мне только кровь пускал да пиявок ставил, а толку – ноль.

Именно после его визита атаки со стороны официальных медиков усилились. Сначала аптекарь в городке отказался продавать мне некоторые травы, ссылаясь на «дефицит». Потом цирюльник, промышлявший кровопусканиями, пустил слух, что я «покушаюсь на божий промысел» и лечу «нечистыми методами».

Как-то вечером, когда я проверяла запасы в аптеке, ко мне зашел Эдмунд. Он выглядел усталым, но довольным.

— Слушал сегодня городские новости, — сказал он, снимая плащ и разглядывая полки с склянками. — Гильдия цирюльников и аптекарей официально объявила тебя «нежелательным элементом» и постановила не иметь с тобой дел.

У меня похолодело внутри. Это был серьезный удар. Без доступа к травам и базовым средствам я была бессильна.

— И что же мы будем делать? — тихо спросила я.

Эдмунд повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул тот самый стальной огонек, который я видела в день нашего знакомства.

— Мы? Ничего, — он усмехнулся. — Потому что у гильдии нет власти на моей земле. А все, что тебе нужно, мы будем закупать через моих агентов в столице. Или выращивать самим. У нас для этого есть зимний сад и твои знания. А что касается их бойкота… — он пожал плечами, — посмотрим, как долго он продержится, когда их же богатые клиенты начнут требовать «мазь леди Калдвелл» или «сироп от кашля по рецепту Анны».

Его уверенность была заразительной. И он оказался прав. Бойкот постепенно сошел на нет. Слишком много людей, в том числе и влиятельных, теперь были обязаны мне своим здоровьем. А титул моего мужа был тем щитом, о который разбивались любые открытые нападки.

Одним из самых трогательных зрителей моего скромного успеха был Элайджа. Он стал официальным поставщиком рыбы не только для поместья, но и для лечебницы. Каждое утро его телега, доверху груженая свежим уловом, подъезжала к нашему крыльцу.

— Для персонала и для бульонов больным, — говорил он, разгружая бочку с окунями. Его грубоватое лицо светилось такой гордостью, будто это он лично спасал всех пациентов. — Чтобы силы поправляли. Настоящая, речная, сила в ней!

Он заходил иногда в приемную, стоял в дверях, снимал свою потертую шапку и молча наблюдал, как я перевязываю рану или готовлю микстуру. В его глазах читалось не просто одобрение. Читалось удивление и какая-то почти отцовская нежность.

— Ну вот,