Я зарываюсь пылающим лицом в его волосы, заснув до того, как спрашиваю, за что он так меня мучает.

* * *

До этого переломного утра я и не знала, что мечтаю просыпаться, встреченная успокаивающими переливами сяо, когда особо высокие ноты тревожат струны моей души, перебирают их, как на гуцине исполняют.

Обувшись, я прохожу к открытым дверям, где Бай Хэпин с волосами, собранными в небрежный хвост, извлекает из инструмента чарующие звуки. В них легко узнаётся мелодия, что он играл прежде, и, поддавшись порыву, я нахожу стопку с верхними одеяниями, поверх которой лежит моя прежде висящая на поясе флейта. Остаётся только поднести к губам и…

В бледном свете тёплого зимнего утра сплетаются звуки флейт. Мелодия, прежде безмятежная, раскрывается по-новому, в ней появляется что-то резкое и жадное, словно душа, до поры спокойная, устремилась в пляс. Сомневаюсь, что мы понимаем музыку друг друга. Сказал бы кто-нибудь, что учитель и ученица звучат вместе лучше, чем порознь?

Последняя нота уносится по ветру. Волосы лезут мне в глаза, когда учитель оборачивается, осторожно улыбаясь. К нему хочется обратиться, как к молодому господину: в таком растрёпанном виде, с улыбкой на устах он совсем не похож на великого мастера.

– Я рад сыграть с тобой сегодня, – учитель проходит в покои, мимолётно задев меня плечом. Сяо возвращается на стойку. – Я хотел научить тебя этой мелодии ещё вчера.

Он обрывает слова, я обрываю дыхание.

– Полагаю, то, что звучало сейчас, уместнее назвать музыкой, – лишь собираясь убрать флейту, я краснею, сообразив, в каком виде мы друг перед другом стоим. Нижние одеяния скрывают всё, что только можно скрыть, и, вспоминая жизнь, оставшуюся далёким воспоминанием, я не должна устыдиться, но…

Метнувшись к верхней одежде, я накидываю её на плечи и кланяюсь настолько низко, что касаюсь пола кончиками волос.

– Этой ученице необходимо привести себя в порядок. Прошу дозволения уйти.

Дозволения я не дожидаюсь – быстрее выметаюсь в коридор, пылая лицом. К счастью, эта часть дворца пустынна: в кровати я значительно задержалась, и все уже приступили к утренним занятиям. Однако пустота коридоров значит и то, что ветер донёс до ушей всех совершенствующихся учеников нашу с учителем игру, и мне предстоит столкнуться с неудобными вопросами. Ло Чжун точно спросит. В конце концов, все слышали, как Бай Хэпин звал меня в библиотеку с инструментом.

Уже с высоко поднятым хвостом и натянутыми до костяшек пальцев нижними рукавами, явственно выступающими из-под верхних, я прихожу на тренировочное поле. Ученики в отсутствие учителя и старшего адепта занимаются ожидаемо свободнее, хотя и имеют чёткие указания. Цянь Синъюнь, которому велено медитировать, обнаруживается среди старших. Едва я подхожу к нему, он улыбается, но, вспомнив о том, что ему не положено здесь находиться, вздрагивает и прячется за спину оказавшейся рядом Ло Чжун. Не забыв, тем не менее, проявить должное почтение:

– Этот ученик приветствует учителя.

– Этот учитель ожидал встретить этого ученика в другом месте.

Цянь Синъюнь закусывает губу. При всех его успехах, медитации, очевидно, не приводят мальчишку в восторг.

– В уединении, даже коротком, он бы не услышал ту дивную мелодию, шицзе, – отмечает Ло Чжун. Отчего-то мне не хочется её отчитывать: в облике недостаёт привычной раздражающей воздушности, она даже волосы туго заплела.

– Шицзе, учитель ведь отправился в главный дворец? – спрашивает другой младший соученик, отвлёкшись на нас. Теперь все ученики выглядят настороженными.

Я невольно вспоминаю ночной визит Нин Хэфэна, когда на площадке появляется Бай Хэпин, прерывая все разговоры.

Распустив всех на отдых, учитель задерживает меня и подзывает к себе.

– Я собираюсь отправиться проверить порочный базар.

Я сглатываю.

– В одиночку?

– Я надеялся, что ты отправишься со мной, – качает головой мужчина. – Большая группа сильных заклинателей привлечёт слишком много внимания, и тогда проход на базар будет закрыт. Я не уверен, что нас ждут в этом месте, в отличие от Леса Тысячи Битв.

– Вы уже бывали там прежде?

– В юности, – кивает Бай Хэпин.

Мы какое-то время молчим, словно Бай Хэпин предоставляет мне выбор, следовать за ним или нет. Теперь, когда правда открылась, как мне следует поступать? Ясны ли ему мои сокровенные мечты о мести?

– Какой ученик не хочет побывать на порочном базаре? – переступив через поведение благовоспитанной ученицы, я позволяю себе шутку, более уместную для моей прошлой жизни.

* * *

Ветер на воде и в летнее время способен доставить неприятности, что уж говорить про зимнее, когда он настолько неприятен. Я опускаю руку за покачивающийся борт, и, к моему удивлению, вода в реке едва ли холодная. Учитель говорил, что этот путь никогда не замерзает, но я думала, это только к покрытию льдом относится…

– Лунмин, – строго звучит с другого конца лодки, – отойди от воды.

Фыркнув, я приближаюсь к носу судёнышка и вглядываюсь вдаль. Вечерний туман на реке скрадывает окрестности, что не мешает мне высматривать город вдали. Город, которого нет! Глубоко вздохнув, я разворачиваюсь к спокойно стоящему позади учителю.

– Напомните мне, почему мы не используем мечи?

В полёте, по крайней мере, нет времени скучать и прокручивать в голове одни и те же мысли по сотне раз.

– Нам всё ещё необходимо восстановить силы, – Бай Хэпин поправляет нижние рукава, достигающие, как и у меня, самых пальцев. Что непривычно: его верхние рукава снизу перевязаны тканью.

Подёргав за свои, словно могу спрятать тело лучше, я мрачно смотрю на Бай Хэпина:

– Если так подумать, то сейчас у нас есть время продолжить прерванный разговор. Я задала вопросы правильно.

Взмахнув ресницами, учитель кладёт кисть на меч… в защитном жесте?

– Я не собирался её разрушать.

Он не произносит слово «душа», но ему и не нужно. И так понятно.

Смесь из отрицательных эмоций перекашивает моё лицо, превращая в маску чудовища, продающуюся на ярмарке.

– Вы взяли в руки Меч Рассекающий Душу, – чеканю я. – Вы пронзали меня им раз за разом. И вы утверждаете, что не собирались меня убивать?!

– Не собирался, – настаивает он, в противовес мне оставаясь тихим.

Я бессильно всплёскиваю руками.

– Допустим. Я слушаю дальше.

– В тот день… дашисюн был зол. Его ненависть к тёмному пути всегда делала его поспешным и непоколебимым, и, когда тебя обнаружили у дома терпимости, когда ему доложили обо всём, он уже посчитал тебя виновной. Он не