Нет, я, конечно, подозревал, что захотят мои стихи послушать… но чтобы вот так, запросто — наедине, да ещё в личных покоях императора! А в Москве он, как выяснилось, именно в этом дворце и живёт, когда приезжает из столицы.

Хотя, если подумать… доставили меня сюда тайно, без всякой публичности. О моём визите знает только этот старик. Даже посыльный, вполне возможно, был не в курсе. Ну сунули человеку письмо — а что там внутри?

И понятно, почему отправили того же самого: раз уже у меня бывал — значит, дорогу знает.

— Интересно, что от меня хочет наш надежа-царь? — вслух недоумевал я.

— А ты часом не юродивый ли будешь? — подозрительно прищурился старик.

Я на мгновение растерялся, не зная, как ответить на такое откровенное оскорбление. А потом сообразил: не оскорбить меня служка хотел, а и вправду за дурачка принял. А такого пропустишь — потом, чего доброго, и голова с плеч полетит. Во всяком случае, должности своей он точно лишится.

— Я здоров… хотя, как говорит один мой знакомый доктор: был бы у больного кошелёк потолще — а хворь он всегда сыщет.

— Хе-хе-хе… — посмеялся старик, чем немало озадачил бравых гвардейцев, стоявших тут же в приёмной на посту. Видать, нечасто он смеётся.

— Ты-то молод, чего тебе… — покачал головой царский служка. — Я вот в молодые годы силён был, ровно бык. Всё мечтал разбогатеть, думал — здоровым-то завсегда буду. А вышло иначе: здоровье ни за какие деньги не купишь…

— Как спросил бы на моём месте тот же самый доктор: кто вам сказал такую глупость⁈ — продолжаю юморить я. Не иначе, на нервяке.

Как ни странно, шутку из будущего здесь поняли и оценили: заржали все, в том числе и гвардейцы.

От этого шума кабинетная дверь приоткрылась, и оттуда показалось удивлённое лицо… императора всея Руси.

Тут бы остановиться и перестать смеяться, но попробуй-ка сделай это по приказу!

Отвешиваю почтительный поклон императору, заодно пряча остатки улыбки.

Тот по-простому кивнул мне, приглашая войти.

— Шпагу положено сдать! — заступил мне дорогу один из гвардейцев.

— Да я ведь тоже без шпаги, — улыбнулся Николай, отчего окончательно стал похож на самого обычного человека.

Захожу, стараясь не глазеть на убранство помещения. А посмотреть здесь было на что — в таких местах мне бывать ещё не доводилось. Но сейчас всё внимание — на императора.

Николай в мундире Преображенского полка: без короны, без орденов. Высокий, подтянутый, со светлыми, холодными глазами, которые, казалось, видят тебя насквозь. Подошёл он близко, почти в упор, давя меня взглядом.

Что он прочитал на простодушной Лёшкиной физиономии — бог знает. Но предложил присесть, указав на кресло, а сам направился к своему рабочему столу.

Пока он шёл, у меня появилось несколько секунд осмотреть кабинет.

Тёмные полированные столы из карельской берёзы, высокий письменный стол у окна, тяжёлые зелёные портьеры. В углу — икона с лампадой, обязательный атрибут. На столе — бумаги, песочница, перья, сургуч.

И главное — тишина здесь почти монастырская. Вот почему он и услышал наше ржание.

Пауза затянулась. Император смотрит на меня внимательно — оценивающе, почти испытующе. И молчит. Я, естественно, тоже. Вообще не представляю, как себя вести с такой важной персоной.

— Я ничего о вас не знаю, Алексей Алексеевич, — наконец произносит он.

Давлю в себе ответную любезность — вроде: я тоже о вас почти ничего толком не помню, — и отвечаю с кривой улыбкой:

— Спрашивайте, э-э… государь.

Судорожно пытаюсь припомнить правильную форму обращения к царской особе. Но, как назло, всё, что знал о придворном этикете, вылетело из головы. Ещё этот внимательный взгляд… Будто проверяет.

— Из какой губернии?

— Из Костромской, государь.

— Служите?

— Нет, государь. Хозяйствую в своём небольшом имении…

— Знаю, что вчера на церемонию вы прибыли с господином Полозковым, который приходится вам дальним родственником. Так ли?

— Так точно, государь.

— А вы неразговорчивы, даром что поэт, — усмехается Николай.

— Робею, — признаюсь я.

— Смешно. Как с поэтом я с вами встречаться не планировал. Хотя стихи ваши весьма недурны… Впрочем, из поэтов придворные рекомендовали мне только Пушкина. Он, кстати, скоро прибудет.

— Александр Сергеевич — поэт необыкновенного дара. Его, уверен, будут помнить веками, — охотно соглашаюсь я с выбором самодержца.

— А нас с вами? — прищурился государь.

— Шутите? Вас-то, конечно, будут помнить. Меня… сомневаюсь.

— Не скромничайте… Некоторые ваши вещи вполне достойны народной памяти. Как мне известно, вы собираетесь поступать в Императорский университет и уже приняты в Общество русской словесности. Но это всё, что мне удалось узнать о вас за полдня. Расскажите о себе подробнее.

Откашлявшись, я вкратце изложил свою, не слишком благочестивую, биографию.

— Пьянствовали, говорите, после смерти матушки… — произнёс император после короткой паузы. — Не одобряю. Впрочем, и не осуждаю. Хорошо, что не стали себя приукрашивать — этого я не люблю. А отчего, позвольте узнать, выбрали факультет нравственных и политических наук? Да ещё политическую экономию и статистику?

— Нравится мне это, государь, — простодушно ответил я. — А стихи… разве ж на них проживёшь?

— Мой сын вчера рассказал о вас… Кстати, вы поняли, что познакомились с наследником престола?

— Только после того, как он назвал свою фамилию. До того — нет, не признал.

— Вот как… А между тем вы вчера удивили Александру Фёдоровну. Наследник сказал ей очень тёплые слова — и она была этим тронута. Я распорядился осторожно разузнать, откуда он мог это услышать… Оказалось — вы ему подсказали.

— Я в воспитании детей строг, — продолжил Николай, не получив от меня никакой реакции. — Но доброе слово матери — дело правильное. За это благодарю.

Уф… похоже, нагоняя за то, что я влез в воспитание царского отпрыска, не последует. А то по суровому выражению лица Николая этого сразу и не поймёшь. Даже дышать стало легче.

— У меня, как вы знаете, ещё три дочери. Старшей, Марии, недавно исполнилось семь лет. Девочка очень любит петь… Хочу вас испытать. Сумеете сочинить слова для песни — чтобы она могла её исполнить?

По-моему, у Николая детей было больше. Остальные, наверное, просто ещё не родились.

Предложение меня озадачило. Я-то готовился в очередной раз торжественно прочесть «Бородино» и откланяться. А тут… И что я ему