– Я видела, как ты падал, – произнесла, – ты был так далеко от меня, и я никак не могла приблизиться к тебе.

– Что ты говоришь, родная моя, разве не видишь: я здесь, у тебя в опочивальне. Видишь – я рядом. Что испугало тебя, любовь моя, ужели ты не знаешь, что я на все готов ради тебя, что ты – моя путеводная звездочка, свет очей моих? Самый лучезарный и яркий!

Она крепко прижалась к нему.

– Любовь моя, любовь моя… Что бы я делала без тебя? И все же этот кошмар казался таким явственным: что-то разделяло нас, а потом ты падал с купола Санта-Мария дель Фьоре, и я не знала, как спасти тебя.

– Святые угодники, – Козимо улыбался, – да уж, коли бы я упал с высоты в сотню локтей, вряд ли бы можно было что-то сделать. В следующий раз, когда пойду к мессеру Брунеллески посмотреть, как продвигается работа, буду внимательнее.

– Ты смеешься, однако в этом видении было что-то ужасное; мне страшно, Козимо, мне страшно, кажется, будто кто-то хочет забрать тебя, разделить нас.

– Ничто не может разделить нас, любимая моя, успокойся – вот увидишь, ночные страхи и кошмары уйдут.

С этими словами он взял ее в свои сильные руки и прижал к себе, словно воробышка. Он качал ее, как ребенка, осыпая поцелуями, а Контессина чувствовала себя защищенной и любимой. Прижавшись к большой и крепкой груди мужа, слушала, как громко-громко стучит его сердце; коснулась губами соска. Потом начала жадно целовать его, пока в конце концов не прикусила.

Он заговорщицки улыбнулся.

– Ну же, не останавливайся.

Она ощутила, как его слова затуманивают ей слух. По коже, словно морская пена, побежали сладостно-томительные мурашки. Провела маленькими руками по его широкой груди. Козимо был хорош собой, силен, а аромат, который исходил от его тела, – будоражащий, с легкой горчинкой – пленял обоняние.

Она забавлялась, рисуя пальцами невидимые круги на его коже. Высвободилась из объятий и страстно поцеловала его в губы. Потом еще раз, и еще, и еще много раз – пока ее язык, скользнув в приоткрытый рот мужа, не слился в чувственном порыве в единое целое с его языком.

Потом принялась целовать его грудь, живот, а потом чуть ниже, и еще, еще…

А он уже открывал самые сокровенные ее секреты. Его длинные, уверенные пальцы скользили в ней, почти лишая ее чувств и погружая в упоительное забытье. Словно в ней открылась восхитительная рана. Контессина почувствовала, как волна наслаждения захлестывает ее. Она отдалась ему и этому чудесному таинству, делающему ее соучастницей и рабой любви. Наклонилась вперед, голос от наслаждения стал хриплым.

И когда Козимо вошел в нее, она уже дважды испытала оргазм.

20. Смерть Никколо да Уццано

Когда весть об этом дошла до Козимо, в его сердце словно что-то оборвалось.

После ухода отца Никколо входил в число немногих благородных мужей Флоренции, для которых слово «честь» не являлось пустым звуком. И потеря такого человека, – справедливого и неподкупного, чьей дружбой дорожили, а примеру достойного служения отечеству следовали, – стала настоящим ударом для всей Республики.

Именно об этом размышлял Козимо, пересекая площадь перед Санта-Лючия деи Маньоли. Никколо, который долгое время проживал здесь, в Борго-Питильозо[35], очень любили. Козимо прибыл в сопровождении матери, Контессины, Лоренцо, его жены Джиневры и своего сына Пьеро. Войдя в церковь, Медичи направились в главную капеллу, где выставили для прощания – перед тем, как назавтра отслужат похоронную мессу, – гроб с телом Никколо. Люди в церкви собирались небольшими группами: и большим числом представленные уважаемые граждане, и представители городской знати – все они пришли отдать дань этому выдающемуся человеку.

Стены главной капеллы украшали фрески, выполненные при жизни покойного и по его поручению Лоренцо ди Биччи. Никколо в тунике цвета серебра, украшенной жемчугом и драгоценными каменьями, со скрещенными на груди руками и распятием на сердце лежал в сосновом, пахнущем хвоей гробу.

Даже сейчас его властное лицо не утратило сдержанности, свойственной умудренным опытом людям.

Он напомнил Лоренцо отца.

Капелла освещалась красноватыми язычками пламени зажженных восковых свечей. В их дрожащем свете фрески Лоренцо ди Биччи казались написанными кровью.

Пиккарда, Контессина и Джиневра, опершись коленями о деревянную приступку скамьи, позади которой стояли Лоренцо и Пьеро, молились; а Козимо пристально смотрел на того, кто, возможно, являлся их последним союзником среди местной знати.

Всего несколько дней назад Уццано защищал их от несправедливых и гнусных нападок Паллы Строцци и Никколо Барбадоро, чьи обвинительные речи, прозвучавшие словно гром среди ясного неба в зале синьории, настроили против Медичи почти весь Совет Десяти.

Козимо тряхнул головой.

Они теряли союзников одного за другим, а ряды недругов делались все теснее, все ненасытнее становилось их желание расправиться с ним и его сторонниками. Даже недавний провал Филиппо Брунеллески – неудачная попытка затопить Лукку, закончившаяся огромными убытками для Флорентийской казны[36], – и тот отнесли на их счет; и казалось, это еще подлило масла в огонь питаемой к ним ненависти и поставило жирную точку в вердикте о столь ожидаемом недругами конце Медичи.

Козимо уже видел полные ненависти и затаенных обид взгляды Джованни Гвиччардини и Бернардо Гваданьи, которые словно только и ждали подходящего случая, дабы вонзить ему в спину нож.

В последний раз коснулся губами лба Никколо, сделал знак головой матери, жене и остальным следовать за ним и направился к выходу.

Пиккарда, осенив себя крестом, встала. Наряд ее, как всегда, был великолепен: подбитая мехом накидка, расшитая жемчугом и золотом черная чоппа, из-под которой виднелась темно-серая гамурра, – все выражало подобающую обстоятельствам скорбь.

Мать всегда отличалась царственностью и недосягаемостью. Высокого роста, с гордой осанкой; рядом с ней преображались и Контессина с Джиневрой: от них словно начинал исходить какой-то особый свет. Казалось, Пиккарда своим присутствием подчеркивала утонченность и изысканность, выходившие за обычные рамки происхождения, родства или вошедшей в поговорки пышности, свойственной Медичи. Должно быть, это бросилось в глаза всем, кто находился в храме.

Козимо показалось, что присутствующие держались с ним холодно и отстраненно, будто он не принадлежал к их кругу. Никто не подошел поздороваться, а когда они, выйдя из церкви, направились к ведущей на площадь лестнице, кто-то, почти намеренно, налетел на него, ударив с силой по плечу.

В глубине души Козимо, видимо, ожидал чего-то подобного и потому нисколько не удивился.

Хотел крикнуть Лоренцо, чтобы тот не переживал за него и отвел семью в безопасное место,