нет времени. У него остались дни. Может, часы. Я не могла терять ни минуты!

— Чем быстрее я найду лекарство, — процедила я сквозь зубы, — тем быстрее ты получишь то, что хочешь. Или ты не хочешь спасти своего друга?

Удар попал точно в яблочко. Я видела, как что-то дрогнуло в его лице — боль, вина, что-то тёмное.

Но он не сдался.

— Завтра, — повторил он твёрдо. — Сегодня ты отдохнёшь. Поешь. Приведёшь себя в порядок. А завтра...

— Нет!

Я попыталась обойти его, направляясь к северной секции, где он указывал книги о проклятиях.

Его рука метнулась вперёд — быстро, я не успела среагировать, — и схватила мой локоть.

Крепко. Не больно, но неумолимо.

— Отпусти, — прошипела я, пытаясь вырваться.

Хватка не ослабла.

— Нет.

Он потянул меня за собой — не грубо, но твёрдо, не оставляя выбора, не слушая протесты.

— Куда ты... Отпусти меня немедленно!

— На кухню!

Он тащил меня по коридорам — я спотыкалась, пытаясь угнаться за его широкими шагами, ноги ещё ныли от ожогов, но он не замедлялся.

Высокомерный, властный, невыносимый фейри!

— Я могу идти сама! — Я дёрнулась сильнее, но его хватка была железной.

— Конечно можешь. — Он не оборачивался. — Но не пойдёшь. Потому что ты упрямая до безумия и вернёшься к книгам, как только я отвернусь.

Он прав. Проклятие, он абсолютно прав.

Но я не собиралась признавать это вслух.

Мы дошли до кухни. Он усадил меня на лавку — не грубо, но твёрдо, как непослушного ребёнка.

Я фыркнула, сцепила руки перед собой, отвернулась.

— Я не пятилетняя.

— Тогда перестань вести себя как она, — парировал он, направляясь к кладовой.

— Ты...

Слова застряли в горле от возмущения.

Он вернулся с подносом — хлеб, сыр, вяленое мясо, яблоко. Поставил перед мной.

— Ешь.

— Не хочу, — соврала я, хотя желудок скрутился при виде еды.

Крылатый наклонился, уперся руками в стол, лицо в дюйме от моего.

Серебряные глаза потемнели, голос стал тише и опаснее:

— Ешь. Или я буду кормить тебя сам. И поверь, тебе это не понравится.

Мы глядели друг другу в глаза — моё упрямство против его воли.

Я сдалась первой. Схватила хлеб, откусила резко и злобно.

Он выпрямился, уголок рта дёрнулся в довольной усмешке.

Ненавижу его.

Я ела молча, он стоял рядом, сложив руки на груди, наблюдая.

Жутко, контролирующе, раздражающе.

Но я игнорировала, сосредоточившись на еде. Хлеб был хорош. Сыр солёный. Мясо жёсткое, но вкусное.

Когда закончила, он забрал тарелку.

Потом его взгляд переместился вниз — оценивающе, почти обеспокоенно, — задержался на моём платье.

Я проследила за его взглядом, посмотрела на себя.

Серое монашеское платье, которое он дал мне неделю назад, было грязным — покрыто толстым слоем пыли от древних книг, пятнами от чернил, которые я случайно опрокинула на третий день. Подол измят, порван в нескольких местах, где я цеплялась за острые углы стеллажей, спеша между секциями. Рукава закатаны небрежно. Волосы выбились из косы, падали на лицо спутанными прядями.

Я выглядела как безумная отшельница, потерявшая счёт дням в заброшенной библиотеке.

Что-то в его выражении изменилось. Челюсть сжалась.

— Нужна другая одежда, — сказал он холоднее, чем нужно, разворачиваясь к двери. — И полноценная ванна.

Щёки вспыхнули от смущения и возмущения одновременно.

— Я была занята...

— Слишком занята, чтобы заботиться о себе, — перебил он, не оборачиваясь. — Это заканчивается. Сейчас. Идём.

— Куда?

— Найдём что-то чистое. — Тон был ровным, не терпящим возражений. — И ты примешь ванну, хочешь ты этого или нет.

Он вышел, не оглядываясь, снова ожидая, что я последую.

Конечно.

Я встала, поморщилась от боли в ногах, которая притупилась за дни неподвижного сидения, но не ушла полностью, и последовала за ним.

Потому что альтернатива — остаться в грязном, рваном платье и признать, что он прав, — была невыносима.

***

Морикай вёл меня по коридорам — мимо библиотеки, мимо келий, вглубь собора, туда, где я ещё не была.

Здесь воздух был холоднее, влажнее. Стены покрывал мох, местами камень осыпался, обнажая пустоты за кладкой.

Мы спускались по узкой винтовой лестнице — его шаги гулкие, мои — неуверенные, спотыкающиеся. Ноги ныли, но я не жаловалась, не давала ему повода подхватить меня на руки или, того хуже, снова тащить, как непослушного ребёнка.

Наконец он остановился перед массивной дверью из тёмного дерева, покрытой резьбой, которая когда-то изображала что-то — ангелов? птиц? — но теперь стёрлась, превратилась в абстрактные узоры.

Морикай толкнул дверь, и она открылась со скрипом, эхом отразившимся в тишине.

Внутри было темно. Он вошёл первым, взмахнул рукой, и свечи вспыхнули сами — десятки, сотни, расставленные по краям комнаты, на полках, в нишах.

Я переступила порог и замерла, дыхание перехватило.

Боги и демоны.

Это был грот. Огромный, природный, с высокими сводами, уходящими в темноту. Стены покрывали сталактиты, свисающие, будто замёрзшие слёзы. Пол был неровным, каменным, влажным от конденсата.

И посреди всего — бассейн.

Природный, вырезанный водой и временем в чёрном камне. Огромный, размером с небольшое озеро, с водой тёмно-бирюзового цвета, которая светилась изнутри — тускло, призрачно, как будто в глубине плавали светлячки.

Пар поднимался густыми облаками, заполняя грот влажным теплом.

— Что это? — выдохнула я, подходя ближе к краю.

— Термальный источник, — ответил он, остановившись рядом. — Под собором. Серная вода, горячая от подземного огня. Монахи использовали для ритуальных омовений, считали её священной. Целебной.

Он посмотрел на меня.

— Она и правда лечит. Раны заживут быстрее, если окунёшься.

Я смотрела на воду — манящую, дымящуюся, обещающую тепло и покой после недели, которая казалась вечностью.

— Почему раньше не показал? — спросила я, не отрывая взгляда от бирюзовой глади. — Если она целебная...

— Ожоги нельзя было мочить, — перебил он, и в голосе была твёрдая уверенность. — Какой бы лечебной вода ни была, свежие ожоги — это открытая рана. Вода могла занести инфекцию, ухудшить состояние. Нужно было подождать, пока кожа затянется. Сейчас безопасно.

Пауза. Он посмотрел на меня внимательнее.

— Ты думала, я скрывал это от тебя специально?

Я пожала плечами, не зная, что ответить.

Может, и думала. Немного.

Уголок его рта дёрнулся в слабой, почти грустной усмешке.

— Я много чего скрываю, Верена. Но не то, что может помочь тебе выжить.