Я посмотрела на него.

— Но ведь я как-то не по ведьмам, — сказала я медленно. — Это у нас Лиходеева, Туманова… или, может быть, Ведовская. Я не отказываюсь, разумеется, но… буду ли я там полезна?

Матвей покачал головой.

— Ваши… подруги, — он чуть заметно улыбнулся уголком губ, — работают с конкретным человеком. Нужно выявить носителя, ведьму, одержимого — и тогда их дар направлен. А там… — он развёл руками. — Там целая деревня. Несколько десятков дворов. Люди, животные, поля, колодцы, амбары. Непонятно, где очаг. И есть серьёзное опасение, что это не первая напасть, просто раньше не сложили воедино.

Он отхлебнул чай, поставил чашку, пальцем машинально провёл по краю блюдца.

— Крестьяне говорят, что сначала начали чахнуть куры. Без видимой причины. Потом — козы. Кто-то жаловался, что молоко у коров стало горчить и пропадать. Списывали на корма, на холод, на что угодно. А позавчера… всё рухнуло разом. Утром люди вышли во двор — а скот лежит. Где стоял, там и пал. Без следов борьбы, без крови, без судорог. Просто… как будто жизнь из них вынули.

Я невольно поёжилась.

Карпов добавил, передёрнул плечами, вспоминая:

— И тишина там, Ксения Дмитриевна. Нехорошая. Деревня живая должна гудеть — скрип, лай, мычание, люди. А там — словно на кладбище. И запах странный. Не гниль, не кровь. Сухо как-то.

Он замолчал, потом, словно вспомнив, сказал:

— У околицы я за плечо схватился, да и не понять было потом в каком месте сильнее болело — как будто у каждого дома. Так, что руку только на весу держал. Мы по дворам ходим, а я всё локоть другой рукой подпираю. Не отпускает. Значит — есть там оно. Есть.

Он коротко постучал пальцами по своему плечу, будто проверяя память боли.

Я слушала, чувствуя, как страшно там людям — детям, женщинам. Помочь хотелось уже невыносимо.

— Люди? — спросила я. — С ними что-нибудь происходит?

— Пока нет, — ответил Матвей. — Они живы. Но напуганы. Некоторые уже покидают деревню, уводят семьи к родственникам. Но большинство остаётся — зима, дорога, хозяйство. И если это… распространится…

Он не договорил.

Я провела пальцем по краю чашки, глядя в тёмный чай, как недавно Матвей.

— И вы хотите, чтобы я… прошла по деревне? — сказала я. — Коснулась… увидела, где всё началось?

— Да, — просто ответил он. — Вы умеете работать с местом, с памятью земли, вещей, следов. если там было действие, ритуал, вмешательство — вы почувствуете. А уж потом мы сможем сузить круг. Понять — человек это, место… или что-то иное.

Карпов кивнул:

— Вы там нужнее всех будете, Ксения Дмитриевна. Мы ходили — и будто слепые. Чуем беду, а где она — не понять.

Я медленно вдохнула, задержала воздух, потом выдохнула.

— Когда ехать?

Матвей посмотрел на меня внимательно.

— Я не стал бы вас звать, если бы не было спешки. Думаю — завтра на рассвете. Дорога займёт несколько часов. Мы возьмём малую группу. Без Павла. И… — он помедлил, — я не скрою: там может быть тяжело.

Я слабо улыбнулась.

— После проклятого дома, Матвей Сергеевич, меня уже трудно испугать.

Но в груди всё равно стало холодно — как перед открытой дверью в тёмное помещение, откуда веет чем-то неизведанным и странным.

Глава 16

Мы выехали ещё в серой предутренней мгле, когда город только начинал шевелиться под снегом: экипажи, собаки, первые прохожие. Воздух был острым, звонким, казалось, что на губах даже снежинки не тают.

Дыхание лошадей клубилось паром, фонари догорали редкими жёлтыми пятнами, и экипаж скользил по насту почти беззвучно, лишь полозья иногда взвизгивали на обледеневших колеях.

Внутри было тоже холодно. Я закуталась в шаль до самого подбородка, спрятала ладони в складках мягкой ткани, чувствуя, как сводит пальцы. Рядом со мной сидел Карпов — широкоплечий, молчаливый, пахнущий снегом и каким-то дешевым одеколоном. Напротив — Матвей.

Он занял место так, чтобы видеть нас обоих, но большую часть пути смотрел в окно.

Я наблюдала за ним украдкой. Лицо его было собранным, строгим, будто высеченным из того же зимнего воздуха, что стлался за стеклом. Скулы резче обычного, губы сжаты, взгляд неподвижен. Только иногда, когда экипаж подпрыгивал на колдобине, тень напряжения подчеркивала его состояние.

Я это чувствовала почти физически: мысли его шли вперёд, туда, где нас ждала какая-то неизвестная нечисть.

За окном медленно светлело. Сначала — размытые тени деревьев, серые поля под ровным снегом, редкие чёрные изгороди. Потом — первая деревня. Низкие крыши под белыми шапками, дым из труб, собака, бросившаяся к дороге и тут же отставшая. И звуки — живые, утренние: где-то протяжно мычала корова, хлопала калитка, хрипло перекликались петухи. Сквозь щели ставен просачивался тёплый жёлтый свет.

Я смотрела, слушала — и невольно улыбалась. Мир звучал правильно. Земля под той деревней дышала ровно, без надлома.

Мы проехали ещё одну — похожую, но уже оживлённую сильнее: люди во дворах, санки, нагруженные дровами, мальчишка, гонящий гусей к проруби. И снова — обычный шум жизни.

Карпов тоже, казалось, слушал: голова его чуть повернулась к окну, и плечи оставались свободными, расслабленными.

Дальше дорога пошла уже совсем меж полей. Снег лежал нетронутый, только наша колея тянулась узкой лентой. Лесок на горизонте темнел полосой. Свет стал холоднее, яснее; солнце поднималось, но тепла не давало — только туманное пятно на сером небе.

Я не сразу заметила перемену. Сначала — просто тишина за окном стала заметнее. Исчезли отдельные звуки, которые прежде долетали даже издалека: лай, скрип, птичий крик. Потом Карпов рядом со мной едва слышно выдохнул сквозь зубы.

— Чуете? — сказал он негромко.

Я повернулась к нему. Лицо его изменилось: складка легла у рта, брови сошлись. Он чуть повёл плечом, будто примеряясь к боли.

Матвей тоже оторвался от окна.

— Уже? — спросил он.

Карпов кивнул, медленно поднимая руку и беря себя за локоть, словно поддерживая его на весу.

— Тянет, — сказал он. — Сначала как ниткой. Теперь… — он поморщился, — покусывает.

Экипаж проехал ещё несколько минут. Впереди показалась чёрно-белая россыпь крыш — наша деревня. Но не доезжая до неё, Карпов вдруг резко стукнул кулаком в стенку.

— Стой! — крикнул он кучеру. — Дальше нельзя!

Экипаж дёрнулся и встал. Лошади всхрапнули, мотнули головами, сбивая удилами иней.

Карпов уже открывал дверцу, выбираясь наружу. Морозный воздух ворвался внутрь.

— Сбережём лошадей, — сказал он через плечо. — Там зараза такая, что скотину кладёт. Чего им под неё лезть.

Матвей кивнул, первым вышел и подал мне руку. Снег под ногами был рыхлый, глубокий; я