Я стояла на ступенях, держась за перила, и впервые чувствовала не дар, который владеет мной, а себя — владеющую им.

— Ксения Дмитриевна?

Голос снизу заставил меня вздрогнуть.

На площадке первого этажа стояла хозяйка — в своём неизменном тёмном платье, с ключами на поясе. Она подняла на меня глаза, в которых было не удивление даже, а скорее осторожное участие.

— Вы бы… — начала она и замялась, подбирая слова. — Вы бы не стояли так в темноте. Сквозит тут. Простынете.

Я медленно убрала руку с перил.

— Да… благодарю. Я сейчас.

Она ещё мгновение смотрела на меня — будто хотела сказать что-то другое, но не решилась. Потом кивнула и, шурша юбками, скрылась в коридоре.

Я осталась одна.

Лестница снова была просто лестницей. Дом — просто домом. Но внутри меня уже не было прежней растерянности. Там, где раньше теснились чужие шёпоты, теперь держалось ясное, спокойное знание:

я могу приказать — и они замолчат.

И вместе с этим знанием вернулась мысль, с которой всё началось.

Матвей.

Я прислонилась плечом к стене и закрыла глаза.

Если мне действительно позволено управлять тем, что во мне живёт… если я не сломлена этим, не подчинена… тогда, может быть, мне позволено и большее, чем я смела думать.

Может быть, я вправе выбирать.

Даже — любовь.

Значило ли это, что Матвей увидел меня, а я его, потому что мы судьба друг друга? Я даже закрыла уши руками. Никогда раньше я не влюблялась так. И, кажется, он тоже.

“Господи, помоги мне, ну пожалуйста”

Глава 15

В этот вечер я впервые почувствовала странное напряжение в груди, которое никак не могло быть связано с прошедшей миссией. Потому что беседа с отцом Филаретом меня воодушевила и чувствовала я себя нормально.

Но сегодня было что-то совсем другое…

Эти несколько дней мы с Матвеем не виделись. Наверное, он выезжал по другим делам, и вся моя жизнь сжалась до коротких прогулок, редких встреч с соседями и попыток найти себе хоть какое-то занятие. Я перебирала бумаги, расставляла посуду на полках, делала заметки, которые сама же потом тут же убирала, чтобы не оставлять следов запрещённого — мыслей о будущем, о событиях, которые только намечаются, о людях и местах, которых ещё не существовало в этой нашей реальности.

Писала на клочках бумаги, аккуратно, мелкими буквами — как шпаргалки, словно боясь, что кто-то посмотрит и узнает больше, чем позволено.

Эти записи были как тихий разговор с собой, попытка понять, как строится будущее, что можно увидеть, а что нет.

Я пыталась заниматься чем-то простым: готовила чай, перебирала перчатки, стирала, мыла пол. Даже приходящую прислугу отпустила, чтобы занять себя сильнее.

И вот, через несколько дней, в двери постучали. На пороге стояли Матвей с Карповым. Я поспешно убрала со стола все свои записки и спрятала их в ящик — лучше им не знать лишнего, лучше мне ничего не раскрывать. Запрещено было говорить, запрещено было показывать, но я знала: эти бумаги — часть меня самой, и хранить их было нужно, чтобы мне не забыть себя.

На столе уже стояла супница со свежесваренным борщом — тяжёлая, фарфоровая, с круглой крышкой. Отверстие для половника выпускало тонкую струйку пара, и в комнате пахло свёклой, говяжьим бульоном и лавровым листом. Рядом лежали ломтики чёрного хлеба в сухарнице, чеснок, тонко нарезанное сало, солонка. Всё было просто и по-домашнему.

— Ксения Дмитриевна, у нас новое дело, — сказал Матвей. — Вы хотя бы отдохнули? Петенька наш до сих пор лежит… ему очень нехорошо.

— Со мной всё в порядке, — я покачала головой. — Говорите, что за дело. Уже хочется заняться чем-то, кроме домашних забот.

Я посмотрела на них — на красные щёки и носы, на заиндевевшие воротники.

— Хотите горячего борща? Только что сварила.

Матвей на мгновение замер и спросил с лёгким удивлением:

— Вы сами приготовили, Ксения Дмитриевна?

Я рассмеялась — коротко и легко. Я так рада была его видеть.

— Ну конечно. Всегда готовила себе сама. Это здесь меня так разбаловали — кухарка, прислуга.

Я взяла половник, приподняла крышку супницы, и из-под неё вырвался густой пар. Тёплый, домашний запах мгновенно вытеснил морозную сырость, принесённую с улицы.

— Садитесь, — сказала я. — Сейчас вы поедите горячего и мы всё обсудим.

Они ели так, будто не садились за стол с самого утра. Ложки стучали о края тарелок, ломти хлеба исчезали один за другим, и даже Карпов, обычно степенный и неторопливый, наворачивал с тем сосредоточенным усердием, какое бывает у очень голодных людей. Матвей ел быстрее, чем позволял себе в обществе, и только иногда, словно спохватываясь, замедлял движение руки.

Я сидела напротив и тихонько радовалась. Было какое-то особенное, почти детское удовольствие — видеть, как им нравится, как тепло разливается по их лицам, как уходит дорожная усталость.

Дом наполнялся живым присутствием, голосами, звоном посуды, и мне вдруг подумалось, что вот ради таких минут стоило варить, ждать, хлопотать.

Когда супница опустела, я убрала со стола, вернулась с чайником, расставила чашки, блюдца, сахарницу. Разлила крепкий, тёмный чай — сначала Матвею, потом Карпову, себе в последнюю очередь. Пар поднимался мягко, окна запотели.

Я села, обхватила чашку ладонями и сказала:

— Ну и всё-таки, какое же это новое дело? По выражению вашего лица, Матвей Сергеевич, и по тому, что вы пришли вдвоём, я понимаю — что-то серьёзное.

Он кивнул, поправил воротник мундира, будто тот внезапно стал тесен, и на секунду задержал взгляд на чае, прежде чем поднять на меня глаза.

— Да. Это, несомненно, серьёзно. Страшно… и пока что необъяснимо. Господин Карпов ездил со мной в ту деревню, о которой сейчас пойдёт речь.

Он сделал паузу, словно подбирая слова.

— Как бы это объяснить поделикатней…

— Пожалуйста, не надо со мной деликатничать, — перебила я. — Мне кажется, меня уже ничем не напугать. Говорите прямо.

Матвей тихо выдохнул, словно решившись.

— В одной из близлежащих деревень разом пала вся скотина. Вся. Коровы, лошади, козы, свиньи. Домашняя птица — куры, гуси. И… — он на мгновение запнулся, — и даже дикие птицы, подлетая к околице, падают замертво.

Чашка у меня в руках чуть дрогнула. Я машинально поставила её на блюдце, чтобы не расплескать чай, и потерла виски, будто от внезапно подступившего напряжения.

Карпов, до того молчавший, тяжело переставил локоть на столе и сказал:

— Я так думаю: ведьма завелась. Или мор какой. Но это не мор. Не болезнь. Уж больно у меня рука отваливалась