опасное из того, что может случиться со мной. Самое интересное было то, что Ширяй не спрашивал моего мнения, не интересовался желанием, не думал насколько мне его предложения подходят. Равно он не спрашивал ни Давида, ни Ангелину.

И ещё мы с Давидом понимали, что у меня не было никакой возможности отказаться. И у него тоже. Ну, единственное, что теоретически могло бы изменить решение Ширяя, неправильный ответ на поставленный вопрос.

Но хохма была в том, что неправильного ответа не существовало. В хозяйстве всё бы сгодилось. Изворотливость и нежелание признать вину? Хорошо. Это очень полезные качества. Надо только настойчиво врать, если уже начал. Готовность ответить за свою дерзость, как, собственно, и наличие самой дерзости, это тоже хорошо. Иди напролом, круши врага, убивай и не дай убить себя. Прекрасно. То, что доктор прописал.

— Не пытайся, — нахмурился Ширяй. — Не пытайся просчитать или угадать. Угадать ты не сможешь. Ты понятия не имеешь, что у меня в голове. И ты даже не догадываешься, какой информацией я располагаю. Так что лучшая стратегия в твоём случае — это говорить откровенно. Ты должен заслужить доверие. А как можно его заслужить? Быть чистосердечным и открытым с теми, кто тебе доверяет. Доверяет самое ценное, заметь.

Да-да, свою жизнь и свободу. Давид опустил глаза и чуть прикусил губу. Он думал о своём. Его это импровизированное шоу с вопросами и ответами не интересовало. Он просчитывал ходы. Продумывал и строил комбинации. А вариантов действий было превеликое множество.

— Глеб Витальевич, — сказала я помолчав для важности, — разумеется, я вам отвечу ясно, чётко и вполне откровенно. И чётко объясню свои действия того или иного характера. Но перед этим хотел бы позволить одну ремарку.

— Что ещё за ремарку? — недовольно зыркнул он.

— Я думаю, про Паука лучше бы говорить не в присутствии Ангелины.

— Что ещё за новости? — резко ответил он. — Во-первых, это уж не тебе решать. А, во-вторых, пора взрослеть. И ей тоже. Деньги только в сказках добываются в белых перчатках. А в жизни приходится шарить в говне, кишках и крови. И чем раньше у каждого из вас исчезнут иллюзии на этот счёт, тем лучше. Ангелина моя наследница и она должна знать все нюансы наших дел. Паук приносил стабильный и немалый доход. Сейчас его не стало. Его и троих его людей. Кто-то должен за это ответить. Итак, хватит тянуть, юлить и вилять задом. Ты замочил Паука?

— Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, — пожал я плечами. — Да, я.

Повисла пауза. Все устремили свои взгляды на меня, и я почувствовал, как мои уши немного покраснели и начали гореть. Мышь под сердцем беспокойно зашевелилась. Никто ничего не говорил. И даже Давид оставил свои потаённые думки и уставился на меня.

Ангелина смотрела на меня не с ужасом, конечно, но точно не так, как раньше. Я уже засветился немного перед ней, когда мы преследовали албанца, но я его не убивал, а какого-то там Паука, оказывается не просто убил, а ещё и говорю об этом так спокойно.

Да, мир розовых единорогов, которые бегают по радугам и какают фруктовыми карамельками уходил в невозвратную даль, а вместе с ним и твёрдое основание под ногами.

— И какого хрена? — нарушил, наконец, тишину Ширяй. — И почему Давиду ничего не сказал?

— Полагаю, нашлись и такие, кто Давиду Георгиевичу об этом сказал.

— Полагать здесь буду я! — недовольно рыкнул шеф всех шефов. — А ты давай, говори, что велено.

— Какого хрена? — переспросил я и кивнул. — Во-первых, он позволил себе дважды сделать в мой адрес оскорбительные высказывания.

— Чего? Какие высказывания⁈

— Некрасивые. Но приводить их здесь я точно не буду.

— То есть ты за несколько слов лишил человека жизни?

— Не только. Мне не понравилось, чем именно он занимался — низменными, отвратительными делами взывающими к отмщению крови. Он заманивал в долговые сети молодых людей, девочек, мальчиков, практически детей. Взрослых тоже, но молодёжь растлевал, совращал и заставлял торговать собой. Он воинствующий содомит. Он доводил до самоубийства ломал судьбы, насиловал и убивал. Про телесные убийства не знаю, но он убивал души людей. И это отвратительно.

Давид смотрел на меня спокойно, Ангелина с ужасом, а Ширяй с любопытством.

— И ты такой моральный и правильный принял на себя ответственность за жизни четверых человек? А охранники? Их за что?

— Такие же мрази и насильники.

— Ты человеку карандаш в шею вогнал!

— Это был плохой человек, — пожал я плечами. — И, кстати, я сразу сообщил Давиду Георгиевичу, в тот же день, что подобные партнёры могут причинить вашему имиджу невосполнимые потери, могут полностью уничтожить репутацию. Вашу лично, и Давида Георгиевича, и родителя Ангелины, избранного всенародно. Это всё чрезвычайно серьёзно. Грязь такая не отмывается. Придётся потом всем имена менять и начинать с управдомов.

Ширяй чуть прищурился, приняв подачу про смену имён, но не прокомментировал. А Давид Георгиевич, возможно, отщипывавший от Паука что-то для себя, в обход кассы, лишь хмуро кивнул.

— Да как ты четверых-то⁈ — развёл руками Ширяй.

— На любого человека-паука у нас найдётся зенитная установка, — пожал я плечами. — На самом деле у них там свои были тёрки, кто с кем, за кем и почему. Содом и Гоморра. Стыд один. Так что, я тут не при чём.

— Он тебе говорил про репутацию? — спросил Ширяй у Давида, и тот кивнул.

— Да, Глеб Витальевич, говорил.

— А правда, что ты шлюхам раздал по пятьсот тысяч из сейфа? — снова обратился Ширяй ко мне.

— Они не шлюхи, а жертвы этого беспредела и унижения человеческого достоинства. Их удерживали в том скорбном месте против воли, превратив в рабов. И каждая из них, получив свободу, имела желание немедленно отправиться в следственный комитет. Но ни одна не пошла. Вам надо, чтобы следком копал и тянул ниточки к вам? Это сколько стоит? Дороже розданных четырёх миллионов рублей?

Это удачно получилось, я даже улыбнулся уголками губ. Как терминатор.

— А остальные деньги где? — спросил Ширяй.

— Всё, что Паук подготовил для передачи, парни отдали Давиду Георгиевичу. Что нашли — раздали обездоленным.

— Да ты Господа Бога из себя строишь, я не пойму, или Робин Гуда?

— Я не строю Глеб