Тогда, с помощью отца Петрина, Жуков направляется в командировку и временно исчезает, а обманутая Катя быстренько бежит замуж за Щепкина.

— Она не только обманутая, она беременная от Жукова.

— Это детали, Олег... Хотя, возможно, нашему австрийскому другу будет любопытно узнать, что у Жукова есть сын по имени Федор... Так, по первому эпизоду есть вопросы?

— Нет, Игорь Михайлович. Все отлично, даже есть подтверждающие документы.

— Вот и хорошо. Завтра начинаю писать отчет... Теперь второй эпизод.

— Вот здесь есть вопросы.

— Не вопросы, Олег, а вопросики. Мелких деталек мы не знаем. А основа очевидна... Итак! Катя руководит программой на ТВ. А замом у нее Петрин. Возможно, что Щепкин пристроил своего агента к жене. Возможно?

— Вероятно.

— Так, поехали дальше... Катя получает компромат на Афонина и готовит передачу, а Петрин быстренько предупреждает своего старого дружка, который теперь аж депутат Думы. Ты в этом сомневаешься?

— Пока все точно.

— У меня всегда все точно... К этому времени Катя разлюбила Щепкина.

— Да и не любила она его никогда!

— Не лезь, Олег, в эти тонкие материи. Нам факты нужны, а любовь это не факт... Ну, скажем так: Катя разочаровалась и готова была к разводу. А тут еще, как черт из табакерки, выскакивает Жуков. Появился, не запылился... Все действующие лица?

— Не все, шеф. Есть еще некто Забровский, который засиделся в замах у Жукова и метил на место хозяина фирмы.

— Итак, Олег, кому было выгодно устранить Жукова и притормозить Екатерину? С Забровским мы разобрались. Кстати, он и нож из кабинета Жукова выкрал... Теперь Афонин.

— Ему в первую очередь выгодно. Возможно, Катя держала при себе кассету с готовой передачей... В любом случае про компромат на Афонина все забыли.

— Хорошо, Олег... Теперь Щепкин.

— Он в глазах Катерины предстал спасителем, а Жуков убийцей... Щепкин хотел сохранить семью и сохранил. После этого случая Катя сникла, ушла с телевидения и о разводе забыла.

— Все правильно. Теперь Петрин.

— Он сразу же занял место Екатерины, стал руководителем программы... Да и вообще, Игорь Михайлович, для всех это была огромная услуга Афонину. А губернатор Дубровска умеет платить по счетам. Теперь все под его крылышком и очень даже не бедствуют.

— И Пыжиков там со своим джипом «Чероки». Там же, вероятно, и неизвестный, кто на даче орудовал ножом... Все, Олег. Завтра составляем отчет, и я еду в Вену. Больше мы своими башками рисковать не будем. И так засветились сверх меры... Не нам с губернаторами тягаться.

— Пожалуй, правильно... Игорь Михайлович, а там, в лесу, зачем вы женский платок с земли подняли?

— Очень хочется вернуть его девушке Гале. Встретить бы ее и воткнуть эту тряпку... куда-нибудь.

Вена показалась Савенкову родным городом. Когда впереди возник сказочный шпиль кафедрального собора и характерные бирюзовые крыши дворцов, появилось странное волнующее чувство, будто он возвратился домой после долгой разлуки. И что ему, русскому человеку, родившемуся в Одессе, этот чопорный западный городишко? С какой стати он так влез в душу? Но не только старинная Вена в этом виновата. Савенков знал, что с таким же волнением он приехал бы в Прагу, в Неаполь, в Париж, в любой город, где когда-то был, а значит, оставил часть своей души... Не нужен нам берег турецкий, и Африка нам не нужна. Но это пока мы там ни разу не были...

Гуркин принял незамедлительно. Даже казалось, что на этот день он отменил все встречи и совещания.

Улыбки и приветствия заняли не больше минуты. Потом Илья Ильич схватил отчет и начал, что необычно, читать его вслух. Делал он это неторопливо и громко. Он был похож на лектора, читающего доклад перед микрофоном. Или действительно где-то был спрятан микрофон?

Только в двух местах отчета Гуркин проявил эмоциональность. Там, где говорилось о сыне Жукова, о пятнадцатилетием Федоре, а еще при сообщении, что Катя Старикова жива. Эта фраза была повторена дважды.

Отложив отчет, Гуркин потер от удовольствия руки и начал извиняться:

— Дальнейший разговор, Игорь Михайлович, может вам не понравиться. Он может напоминать допрос. Но я очень люблю подробности. Вы уж простите... И очень прошу с полной откровенностью.

— Нет проблем, Илья Ильич... Буду откровенен, как перед адвокатом или врачом.

— Кстати, о врачах... У вас на голове, ну, там, где очень мало волос, свежая рана. Это производственная травма?

— Да... Я так и знал, что этого вопроса не избежать... Мне стыдно, но меня огрела поленом женщина. Девушка по имени Галя. Она была секретарем еще у Жукова. Потом работала на Забровского, а теперь сидит у кабинета Лившица... Итак, о ссадине на моей лысине. Я сам позвонил ей и договорился о встрече в Теплом Стане...

Савенков рассказал обо всем подробно: о долгой прогулке по грязному лесу, об испуге Галины, о капроновых веревках, о сопливом платке, о милом пуделе по имени Алиса, о девочке, похожей на мальчика. Сказал он и о том, что, выходя с Олегом из леса, они чуть не столкнулись с группой бравых ребят, среди которых были и Лившиц и Галина.

— Вам надо быть осторожней, Игорь Михайлович. Опоздай Олег, мы бы с вами не беседовали... Простите.

— В Москве они меня не найдут. Они даже фамилии моей не знают.

— Почему вы так решили?

— А Галина меня раза три о ней спрашивала, а я отшучивался.

— Понятно... Теперь давайте о гражданине Пыжикове из Дубровска...

Допрос затянулся на три часа. Сначала Савенков говорил о своих встречах. Потом пересказывал похождения Олега... Странно, но подробный отчет на бумаге не вместил и половины от добытой сыщиками «Совы» информации. Живой рассказ включал массу мелких деталей, интонаций, эмоций.

Напоследок Гуркин выложил перед Савенковым несколько пачек с разноцветной весомой валютой.

— Здесь то, о чем мы договаривались. Но я еще хочу сделать вам подарок. Вы помните женщину, которая встречала вас в первый приезд?

— Да... Фрау Марта, по-моему. Такая истинная арийка.

— Верно... Она готова завтра на своей машине повезти вас в любую точку Европы. Вояж дней на десять... Советую в Италию. Флоренция, Рим, Неаполь, дней пять на берегу моря. А номера я закажу в лучших отелях. Не отказывайтесь, Игорь Михайлович... Считайте, что это компенсация за ранение.

— За шишку и ссадину? Это слишком шикарно... Но я согласен.

У людей, потерявших способность видеть, развивается осязание, лишенные слуха становятся зорче... Гуркин был прикован к коляске пять лет, и ему стало казаться, что у него развился нюх. Не обоняние, а прозорливость, способность понять нутро человека, ощутить его чувства, желания, тревоги...

После ухода