class="p1">— Да уж, кто пристает к художнику с вопросами, получает подобающий ответ. — сказала Мириам. — Болтовня — и есть болтовня. Отнеси картину завтра и сам же повесь. А то, знаешь, художники вечно переживают где повешена картина, как освещена. Кроме того, тебе уже можно выходить. Ненадолго. На час-другой, не больше.

— Раз так, можно мне обедать в столовой?

— Хорошо. И если пойдешь в середине дня, будь так любезен, надень шапку.

— Так значит, я был прав?

— Насчет чего?

— Это был солнечный удар.

— Это мой диагноз, припомни хорошенько.

— Пускай, но ведь я сам догадался, что мне лучше без таблеток!

— Посмотрим. У тебя ведь и раньше так бывало — неделями все в порядке, а потом вдруг ухудшение. Ничего еще не доказано.

— Но факт есть факт! Модель работает. Я прожил месяц без метаболиков и на три килограмма поправился.

— И в три раза поглупел, мистер Всезнайка!

На следующий день, незадолго до обеда, она увидела его вместе с Рэчел. Они сидели на склоне, пониже складских строений. Рэчел не навещала его в больнице. Теперь они сидели рядом, очень близко друг к другу, неподвижно и молча.

Мириам направилась в комнату отдыха. В последнее время у нее вошло в привычку проводить там с полчаса перед обедом. Какая-никакая, а передышка среди сутолоки дня. Но сегодня там не было обычного покоя. Капитан не спал, а разговаривал с Рене и Авраамом.

— Ну и откуда же она взялась? — В речи капитана звучал резкий итальянский акцент — он начал учить иврит уже четырнадцатилетним, в пересыльном лагере. — Кто ее повесил? — Тут он заметил Мириам — приветливо, как всегда, шагнул ей навстречу, голос его потеплел: — А, доктор! Ну-ка, помогите нам разгадать загадку. Вы знаете здесь все картины не хуже меня. Как вы думаете, когда и откуда появилась еще одна? Смотрите!

«Это Генина», — хотела сказать Мириам, взглянув на картину. Но — нет, картина была не Генина. Правда, это тоже пейзаж, но земной: просторная долина, зеленые, золотисто-зеленые поля, зацветающие сады, широкий горный склон вдали, башня усадьбы или средневекового замка на переднем плане и над всем этим — ласковое, чистое, солнечное небо. Гармоничная, счастливая живопись, хвалебный гимн весне, праздничная песнь.

— Как красиво! — произнесла Мириам дрогнувшим голосом. — Это не ты повесил, Авраам?

— Я? Я только фотограф, я не художник. Посмотри, это же не репродукция. Темпера или масло, видишь?

— Кто-нибудь привез из дома, в личном багаже, — предположила Рене.

— И она пролежала двадцать пять лет? — возразил капитан. — Как? У кого? Мы все знаем, что у кого есть.

— Да нет. Я думаю, — Мириам смутилась и запнулась, — я думаю, все-таки это Геня. Я просила, чтобы он повесил здесь свою картину. Но другую. А это? Как он сделал такое?

— Скопировал фотографию — начал было Авраам.

— Нет, нет, нет! Не может быть! — перебил старый капитан Марко. — Это — картина, а не копия. Это произведение искусства. Все это увидено, увидено глазами и сердцем!

Глазами и сердцем…

Мириам посмотрела — и увидела. Она увидела го, что прежде было скрыто для нее при свете NSC641. Она увидела то, что видел Геня — красоту мира.

— Должно быть, это где-то в Центральной Франции, в Оверни, — отрешенно произнесла Рене.

— Да нет же, — возразил капитан, — я уверен, это возле озера Комо.

— Это Кавказ, — сказал Авраам, — я же знаю, я вырос на Кавказе.

И тут все трое обернулись к Мириам. У нее вырвался странный звук — хрип? смех? всхлип?

— Это — здесь — сказала она. — Здесь. Наш Арарат. Гора. Поля, наши поля, наши деревья. Вот угол школы — ну эта башня. Видите? Это здесь. Наш Сион. Так Геня видит его. Глазами и сердцем.

— Но смотри — деревья зеленые. Смотри, какие краски, Мириам! Это Земля.

— Да. Это Земля. Генина Земля.

— Но он не может.

— Откуда нам знать? Откуда нам знать, что видит дитя Сиона? Здесь, в комнате, мы видим на этой картине наш Дом. Вынесите ее отсюда, и вы увидите то, что видите всегда: отвратительные краски, отвратительную планету, где мы — не дома. Но он — дома. Дома! Это нам, — сказала она, плача и смеясь, вглядываясь в их встревоженные, усталые, старые лица, — нам нужен ключ. Это нам, нам, — она запнулась, и тут мысль ее будто перемахнула некую преграду, — это нам нужны метаболики!

Они смотрели на нее во все глаза.

— Нам нужны метаболики, чтобы выжить здесь, — всего лишь выжить, ведь так? А он, Геня, поймите, он здесь живет! Мы все приспособлены к жизни на Земле, слишком приспособлены к ней, ни для чего другого мы не подходим, но он-то — с ним-то все по-другому. Ошибка природы, аллергик — ведь мо-дель-то немного неточна, а? Модель. Возможны разные модели, бесконечно много разных моделей. К этой он подходит, пожалуй, немного лучше чем мы.

Авраам и капитан по прежнему смотрели на нее. Рене метнула тревожный взгляд на картину и вдруг подхватила оживленно:

— Так ты думаешь, аллергия у Гени…

— Да не только у Гени! Может быть, у всех ослабленных! Двадцать пять лет я пичкала их метаболиками, а ведь у них аллергия именно на земные протеины! Метаболики путают карты. Другая модель! Ох, кретинка! Господи, он может жениться на Рэчел. Они должны пожениться, нужно, чтобы у него были дети. Но если Рэчел будет принимать метаболики во время беременности, то для плода… Я найду решение, найду. А Мойше, Господи, может быть, и он!.. Извините меня, я пойду сейчас же к Гене и Рэчел.

И она исчезла подобно вспышке молнии — маленькая, седая женщина.

Марко, Авраам и Рене остались стоять, глядя ей вслед, а затем обернулись к картине.

— Не понимаю, — сказал Авраам.

— Модели — произнесла Рене задумчиво.

— Она очень красивая, — сказал старый человек, проложивший маршрут Кораблей Изгнания. — Только вот у меня от нее ностальгия.

Перевод с английского М. Бортковской

⠀⠀

№ 11

⠀⠀

Елена Клещенко

Деньги делают деньги

— Всю жизнь думала, что младенцев купают в ванночке, — задумчиво сказала Катерина.

— Вроде да, — отозвался Мишка — А что?

— А тогда почему они говорят, — Катерина показала на телевизор, по которому передавали рекламу, — что для их ребенка им нужна уютная