наконец, умирает в мучениях и быстро разлагается. Однако эти рассказы, хотя и совпадают между собой, не имеют значения для разъяснения [вопроса][36]. Что касается короны [змеи], то в этом нет ничего удивительного. Ведь существуют животные, обладающие подобным украшением, как петух, павлин и им подобные. <...> Что касается желтого цвета змеи басиликун, то это совпадает с тем, что мне рассказывал один табаристанец. Несколько человек проходили по лесу и наткнулись на мертвых людей. [Однако] один из них еще дышал; и когда его спросили, он ответил: «Вот что постигло нас, и мы не знаем причины этого. Мы увидели нечто похожее на золотой слиток, длиной больше шибра, и поспешили к нему, а это оказалась змея, и она убежала из-под наших рук, а мы так и упали вниз лицом». И если [это произошло] от взгляда на место, где находилось то, на что они смотрели (то есть на змею), то влияние этого маловероятно. Если же это [произошло] от воздействия следа змеи на какую-либо окаменелость, то это несколько ближе к истине, а сжигание [всего на пути] — невероятно, так же как и воздействие свиста, потому что звук поражает уши и внутренние полости лишь тогда, когда он предельно пронзителен. А упоминание о расстоянии полета стрелы, я полагаю, приведено для доказательства страшной силы звука. Что касается смерти приближающегося к укушенному, то об этом свидетельствует следующее. В наше время два человека увидели [на дороге] между Газной и ар-Рухаджем змею, которая только что ожила после зимней спячки; один из них взял ее, но она бросилась ему на запястье и укусила его. Он сразу же ослабел, так что послал своего спутника за похоронными носилками; когда тот принес их, он уже был мертв и похолодел; его отнесли, и его обмыл один обмывальщик и умер в тот же день; другой обмывальщик обмыл первого и умер через неделю.

Ибн Мандавейх рассказывает еще, что один человек как-то поставил свой посох на царицу змей и обратился в истлевшие кости; всадник, который пронзил ее копьем, умер вместе с лошадью[37]; осел, которого она укусила в губы, околел, а также умер и ездок.

Эти рассказы похожи на то, что сообщают о скате (ра'ада), а именно, что сила его передается через сеть и палку к тому, кто их держит, так что рука у него немеет. Этот рассказ свидетельствует о том, что ската видят, но этим он не убивает. Гераклидус также говорит, что на него можно смотреть, иначе как мог бы кто-либо описать его?

К [таким же] басням относится и то, что рассказывают передатчики о море Рума, а именно — будто в нем плавала голова, лишенная тела, и тот, кто ее видел, тотчас умирал. Ее ухитрились поймать [таким образом]: ныряльщик нырнул под нее и схватил ее сзади, а потом доставил ее некоему царю, и он во время войн [приказывал] забрасывать ее к его врагам, и те умирали до сражения. Но и они придумали хитрость и выставили перед нею слепых. И так как она не умертвила их, то царь подумал, что ее свойства кончились и сила иссякла, и посмотрел на нее сам и в тот же час умер. Соратники его сожгли эту голову и тем избавились от бедствия» (ал-Бируни. Минералогия, с. 88–90). У Гомера Горгона смотрит и с эгиды Афины и со щита Агамемнона. По Гомеру, это лицо, устрашающее врага и сеющее смерть.

Таким образом, фонд античных известий медицинского и герметического характера, а также легенда об отрубленной голове Медузы Горгоны после некоторой рационализации мифа, получили право на существование в трудах восточных врачей и в сочинениях о чудесах мира. Благодаря переводам, арабская культура освоила чужой опыт и завладела инструментарием (в зоологическом и мистическом аспектах) для исследования границ мира, и шире, — его мифологических зон.

В мистической картине мира василиск со своим губительным взглядом есть реплика космического змея, охраняющего запретную для земного и обыденного зону сакральности. В суфийском трактате Ибн ал-Араби «Путы для готовящегося вскочить», в главе «О сотворении ангелов, потерявших разум от любви к Аллаху», дается ключ к разгадке смертоносного взгляда змеи. Суфии использовали тот же словарь символов, что и древние гностики, и потому нашли верный образ.

«Знай, что у Аллаха семьдесят тысяч завес из света и тьмы. Если бы Он приподнял их, ослепительное величие Его лика сожгло бы все, что постигает взор Его тварей. Поэтому мы видим Истинного не так, как Он видит нас. Ведь если бы видение было одинаковым, произошло бы сжигание и [чрезмерное] воздействие, поскольку тогда твой взор встретил бы Его [испепеляющий] взор. При всем величии и возвышенности данного положения, Аллах Всевышний создал ему в этом мире подобие [в назидание людям]. Так, он сотворил пресмыкающееся, именуемое силл[38]. Стоит взору этого пресмыкающегося и взору человека сойтись на одной линии, как человек непременно скончается в одночасье»{62}. Несомненно, арабский силл — ближайший родственник василиска магов, на что указывает его способность убивать взглядом, которая, в суфийской трактовке, является земным подобием испепеляющего взора Аллаха.

Тема встречи взглядов змеи и человека превратилась в психологическую ловушку. Однозначный запрет видеть лицо Медузы Горгоны переоформился в несколько возможных вариантов. На ситуацию отреагировал, вернее, попал в ловушку, ученый и врач Ибн Сина, современник ал-Бируни, заявивший: «Тот, на кого издали упадет ее взор, умирает, и неправильно говорят, будто умирает тот, чей взор упадет на эту змею» (см. раздел «Царица змей в «Каноне» Ибн Сины»). Вопреки мнению Ибн Сины, в античной версии мифа, каждый взглянувший в лицо Медузы Горгоны, превращался в камень.

После того как в Европе была переведена «Книга оптики» арабского физика и математика Ибн ал-Хайсама (965–1039), у ученых появился теоретический интерес к использованию зеркал в военном деле. Английский францисканец Роджер Бэкон (1214–1292) написал самый загадочный из своих трактатов под названием «О тайных деяниях искусства и природы и о ничтожности магии». В IV главе «Об удивительных рукотворных инструментах» речь идет о футуристических механизмах (само-движущихся повозках, летательных аппаратах, инструментах для поднятия немыслимых тяжестей), а в V главе об оптических рукотворных опытах, где и разъясняется, как с помощью зеркал перенаправить яд василиска.

«Итак, теперь я поведу речь, во-первых, об удивительных делах искусства и природы, чтобы затем указать их причины и способы [осуществления], в которых нет ничего магического, для того чтобы стало ясно, что любые возможности магии ниже этих дел и недостойны. И прежде всего — с помощью характера