Я взял лист. Строки с положенными оборотами: означенный Кай, мастер-кузнец, прибывший из земель Лиги, допущен к пребыванию в стенах города до истечения указанного срока, с обязательством явки и с указанием улицы и дома, где он остановился. Внизу стояла печать Железного Кулака и его подпись.

— Хорошо, — сказал я. — Я буду.

Оттон кивнул и показал рукой на дверь.

Я поднялся и пошёл к выходу.

— Мастер Кай, — прозвучало за спиной.

Остановился и обернулся.

— Да?

— Если всё, вами сказанное, подтвердится, — произнёс он, голос прозвучал совсем иначе, чем за предыдущие полчаса, — я буду весьма рад появлению в этом городе такого мастера. Говорю вам это как человек, а вовсе не как дознаватель.

Я улыбнулся и кивнул ему.

— Я тоже буду рад встретиться с вами здесь ещё раз, почтенный Оттон. Как бы у нас с вами дальше ни сложилось.

Потом я повернулся и потянул дверь на себя.

В спину мне долетел его голос, снова серый, бесцветный и уже заметно холоднее прежнего.

— Позовите следующего.

И эта короткая фраза резанула по сердцу, стоило лишь подумать о том, что теперь через этого человека предстояло пройти всем моим.

Глава 7

Ветер с полудня заходил в распахнутые створки балкона и трогал занавесь, поднимая её волной до потолка, а потом отпускал, и тогда она опадала мягкими складками до пола. Комната была большая, светлая, с высоким потолком и лепным поясом под сводом, где мастер выбелил гипсовые цветы и оставил их так, отчего они выглядели дороже позолоченных. Дом Брок снял вчера, ближе к вечеру, когда со всеми делами было покончено — с дознанием, с приёмом, с бумагами, которые ему совали на подпись люди в тёмном платье, а он ставил на них корявый крест и добавлял сверху росчерк, похожий на птичье крыло, потому что писать толком так и не выучился. Особняк стоял на краю Верхних Улиц Короны, и дом этот целиком принадлежал теперь ему одному, вместе с балконом, видом на весь город и с полями Срединных Земель, что уходили за стенами до самого дрожащего от жары края неба.

Солнце стояло высоко и заливало комнату таким светом, какого на Севере не бывает вовсе, потому что там свет всегда идёт вкось и всегда через что-нибудь — через сосны, через дым, через низкую серую хмарь, лежащую на хребтах с осени до весны.

Брок стоял посреди этой комнаты почти нагишом, в одних холщовых портах до колена. Вокруг него вертелся щуплый старичок в чёрном фартуке поверх опрятного платья. Старичок был маленький, сухой, с розовой плешью и с гибкой мерной лентой, перекинутой через шею наподобие ярма. Он приседал, поднимался, обходил Брока кругом, задирал ему руку, опускал, прикладывал ленту к плечу, к спине и загривку, шевелил губами и время от времени пыхтел через нос.

Брок терпел это уже добрых полчаса с трудом. Всю жизнь вокруг него никто не суетился, и когда чужие руки принимались трогать его тело, внутри поднималось раздражение, для которого не находилось выхода.

Он был пьян в стельку, так, что комната время от времени мягко проворачивалась вокруг него, будто дом стоял не на камне, а на воде.

— Ты давай-ка скорее, старик, — сказал он, язык заплетался на каждом втором слове. — Сил моих нет тут столбом торчать. Я так за всю жизнь не стоял, а я, промежду прочим, в дозорах ночи выстаивал по колено в снегу.

Старичок не оторвался от дела и даже головы не поднял — приложил ленту к пояснице, придержал большим пальцем и посмотрел на цифру, чуть отставив лицо.

— Придётся потерпеть, господин, — произнёс он ровным, до крайности учтивым голосом. — Дело наше такое, что спешки не любит. Покрой — это, изволите видеть, десятое. Покрой всякий подмастерье вам нарисует, было бы для кого. А вот мерка снимается один раз, и снимается она под живого человека, а не под чурбан. Ежели мерку взять плохо, то хоть золотом кафтан обшей, хоть камнями его усади, а сидеть он будет на вас чужой одеждой, и всякий это увидит с двадцати шагов. А первым увидит тот, кому видеть не следует.

— Да-да, — сказал Брок.

Он повёл рукой в сторону, нашарил на столе бутыль тёмного стекла и приложился к горлышку долгим глотком. Пойло было такое, какого он в жизни не пробовал: густое, тягучее, отдающее не то жжёным мёдом, не то смолой. Оно не грело, как северная брага, а падало в нутро горячим камнем и уже оттуда расходилось по телу. Говорили, будто везут его из Каганата, будто варят там из чего-то, чего в здешних краях не растёт вовсе. Брок в это охотно верил. Перед глазами всё поплыло, потолочные цветы качнулись и поехали вбок.

Зато мысли уходили. Вот за это Брок и полюбил эту дрянь за один вечер. Всё то, что обычно шевелилось у него под черепом и не давало спать до третьих петухов, теперь лежало смирно и оттуда не доносилось ни звука. Ветер гулял по комнате, солнце светило, занавесь поднималась и опадала, и ничто на свете не могло нарушить того распирающего чувства, которое поднималось у него в груди при мысли о том, как высоко он забрался.

Если бы не этот проклятый старикашка со своим кафтаном.

А с другой стороны — Круглая площадь. Через неделю уже. Белый камень, гвардия Грифонов в чёрных плащах вдоль всей дуги, тысячи лиц, задранных кверху и уставленных на него, нового героя Альдории. Сам Теодорик, будь он трижды проклят вместе со всей своей роднёй до седьмого колена, — а всё-таки король. Король этой богом забытой страны, той самой, что двадцать лет тянула с Севера людей и железо и не давала взамен ни хрена. Этот король собственными сухими лапами возложит цепь ему, Броку, на старую шею.

От этой мысли у него вырвался смех, хрюкающий, свинячий даже, — а за смехом Брок звучно отрыгнул на всю комнату.

Охотник поймал взгляд старика. Тот смотрел снизу вверх, держа ленту на весу. Лицо у него было совершенно ничего не выражающее, вежливое до последней морщины.

— Пардон, — сказал Брок.

Старичок опустил глаза и вернулся к работе.

Какое-то время стояли молча. Лента ложилась на предплечье, на запястье и грудь под мышками, старик что-то бормотал себе под нос, перебирая цифры. По всему