— Да, — сказал я.

Мысль работала быстро и ясно. Он либо уже знает всю историю с баркасом и шестью мёртвыми на палубе, либо узнает её в ближайшие дни, поскольку двое героев Альдории живут в этом городе и рано или поздно кто-нибудь сведёт их рассказ с моим именем. Чего он не может знать ни при каких обстоятельствах, так это того, как я жил и что делал после того часа, когда Сердце Владыки ушло к королевскому флоту. Там, за проливом, обрывались все нити, доступные Серому Дому. Вот в чём заключался мой единственный козырь и одновременно самое слабое моё место, потому что достраивать легенду приходилось поверх правды, а правду следовало отдать целиком, до той минуты у дозорной башни.

Опасность этой игры я видел отчётливо. Боялся я при этом вовсе не за себя. За дверью стояли четверо, и любое моё слово падало на них тяжестью, которую они не выбирали.

— Расскажите об этом подробнее, — заторопился Оттон, — сразу и целиком, чтобы у нас с вами не осталось ни недомолвок, ни поводов для домыслов. Домыслы, знаете ли, в моём ремесле вредят делу больше прямой лжи.

Он всё-таки сел, придвинул стул, устроился, и я снова отметил, до чего переменился этот серый невзрачный человек за какие-то полчаса. Щёки его горели, рдея в свете трёх свечей, а водянистые глаза сделались живыми и жадными.

— Конечно, — сказал я. — Как я и говорил, я хочу быть с вами предельно честным и готов к любым действиям и любым допросам.

— Да-да, благодарю, благодарю вас, — проговорил он, впившись в меня взглядом.

Странная вещь произошла со мной в этот миг. Едва я решил говорить правду, внутри сделалось легче, будто разжали стянутый ремень. Ци, до того ходившая по костным каналам рваными толчками, потекла ровнее, Очаг Равновесия поймал её и повёл привычным кругом, и ощущение разрыва между мной и собственным телом исчезло. Я снова стоял на своих ногах, пусть и сидя на жёстком стуле.

Я опустил глаза на бумаги, разложенные перед дознавателем. Подорожная, письмо с оттиском перстня, подпись-змейка человека, о котором не было ни весточки. Всё это утратило прежний вес и стало теперь простыми листами. Решать судьбу нашей пятёрки предстояло не восковым оттискам, а тому, что скажут обо мне Брок с Лейвом и что скажу здесь я сам.

— Брок был важной частью моей жизни, — начал я. — Мы прошли с ним через многое. Он вывел меня из Каменного Предела, когда за мной шли люди тамошнего барона, он шёл со мной через Срединные Земли, он оставался рядом пять лет на побережье и он же привёл меня на Иль-Ферро. Когда я выковал оружие против зверя и грандмастер предложил мне стать Оком Грандмастера, я выбрал Брока своим поручителем.

— Значит, вас выбрали оком… как вы сказали? Оком? — Оттон подался вперёд. — Оком грандмастера? Не знаком с такой должностью, признаться честно.

— Должность редкая. На острове её вводят в крайних обстоятельствах, когда грандмастеру нужен человек с чрезвычайными полномочиями, стоящий вне направлений Совета.

— Интересно. Да, интересно, — проговорил он, потирая большим пальцем чернильное пятно возле ногтя, взгляда при этом не отвёл.

— Так вот. Как я вам уже говорил, меня не устраивало то, что делалось на острове. Само устройство их власти. Я держусь того мнения, что страну должен держать один человек и держать крепко, а там эту руку душили с шести сторон разом, потому что каждый мастер Совета был хозяином в своём деле и никому не обязан отчётом. Должность я принял, желая стать опорой для действующего грандмастера.

— Так-так, — сказал Оттон.

— Брока я назначил поручителем. Ему поручалось забрать сердце зверя от разделанной туши и доставить его в Цитадель.

— Угу. Угу.

— Брок предал меня, — сказал я. — Забрал сердце. Оставил меня на острове.

Голос сел на последних словах, я услышал это и не стал ничего исправлять. Внутри поднялось знакомое и неприятное чувство, шевельнулось под рёбрами и осталось там.

— Так-так, — повторил Оттон, кивая, по этому кивку было ясно, что перебивать он не намерен.

— После этого выяснилось прочее, — продолжил я. — На Иль-Ферро в Совете Искр каждый тянул одеяло на себя. Готовился заговор и смещение власти. В передаче сердца Альдории тоже участвовал кто-то из Совета, потому что маршруты и сроки знали немногие, а знали их точно.

Оттон кивнул ещё раз, коротко.

— И тогда, — сказал я, опустив голову, — я вспомнил о том, о чём думал в тот час, когда смотрел вслед уходящему баркасу с Броком и Сердцем.

— О чём же? — Голос его прозвучал откуда-то издалека. — Расскажите, расскажите непременно, мне это чрезвычайно любопытно.

Я его уже не видел.

Передо мной стояла северная пристань Ферро-Акудо, серная дымка над крышами, свободный причальный кран с цепью, брошенной на камень, и тощий мальчишка с кожаной сумкой, который шмыгал носом и указывал рукой на запад, туда, где уходили королевские паруса. Именно здесь обрывалось всякое чужое знание. Дальше начиналось то, чего не мог подтвердить или опровергнуть ни один человек в этом городе.

— Я думал о том, почему Брок не сказал мне, что собирается сделать, — произнёс я. — Почему предал моё доверие. Почему предал всё.

Я вдохнул и поднял глаза. Взгляд у меня был усталый, я чувствовал это по тому, как тяжело давалось держать лицо, и говорить дальше оказалось трудно.

— Мне больно не оттого, что он увёз сердце с острова, — сказал я. — Остров никогда не был мне чем-то близким, за что стоило бы сражаться. Я прожил там несколько месяцев, выковал то, что от меня требовалось, и получил за работу деньги. Мне сделалось больно оттого, что он уплыл и ничего мне не сказал. Не сказал ни о своих целях, ни о планах. Потому что если бы он сказал…

Я остановился. Сердце колотилось часто, а в груди стоял тугой комок, который приходилось проталкивать вместе со словами.

— Если бы он посвятил меня в свои планы, может статься, он понял бы, что у нас с ним куда больше общего в целях и желаниях, чем ему казалось.

Я замолчал.

В комнате повисла тишина, в этой тишине потрескивала правая свеча, роняя воск на поддон. Оттон смотрел на меня внимательно,