внутри всё равно жило неприятное чувство, будто я уже треснула где-то по шву, и теперь вопрос лишь в том, кто первым это заметит.

В западном крыле было подозрительно спокойно. Даже слишком. Двери открывались и закрывались, по коридорам проходили лакеи, в дальних комнатах шуршали юбки, но весь этот обычный шум казался тонким и поверхностным, как рябь на воде, под которой лежит что-то тёмное и неподвижное. Я несколько раз ловила себя на том, что вслушиваюсь в паузы между звуками, будто именно там и должна была скрываться настоящая жизнь дворца. Или настоящая угроза. После купальни и подземных коридоров верхние этажи больше не казались мне безопасными. Просто здесь лучше пахло, и кровь успевали смывать быстрее.

Когда меня наконец отпустили, я едва дотащилась до своей коморки. Ноги ныли, ладони горели, шея снова наливалась глухой болью, как будто тело Мары напоминало мне о себе именно в те минуты, когда я пыталась забыть, что оно не моё. Я закрыла дверь, опустила засов и несколько секунд просто стояла, прислонившись лбом к дереву. Тишина комнаты встретила меня не покоем, а странной пустотой. После того как Кайрен забрал ведро и шкатулку, здесь стало будто чище, но от этого только яснее ощущалось: коморка больше не моя нора, не временное убежище. Слишком многие уже знали, где она находится. Слишком многие ею интересовались.

Я стащила башмаки, бросила шаль на крюк и села на койку. В голове неприятно гудело. Хотелось хотя бы на несколько минут перестать думать. Не о Кайрене. Не о принцессе. Не о мёртвом маге. Не о пропавших девушках. Просто лечь и провалиться в пустоту. Но именно в такие минуты память начинала работать особенно зло. Перед глазами всплывало лицо Неры, голос Бренны, белый камень купальни, тонкая дуга крови, серебряный знак. Потом — ладонь Кайрена на моём локте, его тихое «просто выживи», и от этого, как ни странно, становилось ещё неспокойнее. Потому что выживание переставало быть простой задачей. Оно медленно превращалось в чью-то игру, где меня уже поставили на доску.

Я легла, даже не раздеваясь до конца, и подтянула одеяло к плечам. Холод в этой комнате был особенный — не сильный, но липкий, словно камень вокруг впитывал дневную сырость и ночью возвращал её обратно. Я закрыла глаза с мыслью, что хотя бы несколько часов тишины мне всё-таки достанутся. И почти сразу провалилась в сон.

Сначала мне показалось, что я проснулась. Всё было слишком реальным. Та же коморка, тот же низкий потолок, тот же крюк на стене. Но воздух был другим — тяжёлым, влажным, как перед грозой. Я сидела на койке и слышала, как за дверью кто-то идёт очень медленно, намеренно не скрывая шагов. Не Тора. Не Лисса. Не Бренна. Я знала это ещё до того, как шаги остановились. Потом ручка повернулась сама собой, без стука, без предупреждения, и в комнату вошла женщина в тёмном платье.

Лица я не видела. Оно тонуло в тени, хотя в комнате был свет. Не яркий, а какой-то мутный, зелёно-серебристый, как от воды в глубоком колодце. Женщина закрыла дверь за собой и остановилась, глядя на меня. Я хотела встать, спросить, кто она, но не могла даже пошевелиться. Тело не слушалось. И именно в этот момент я поняла: это не я. Это Мара. Точнее, её последний страх, в который меня затянуло целиком.

— Ты видела больше, чем тебе следовало, — произнёс женский голос.

Он был тихим, почти ласковым. От этого становилось только страшнее.

Я — или Мара — пыталась сказать, что ничего не помнит, ничего не знает, никому не рассказывала. Но голос застревал в горле, как будто там лежал камень.

Женщина подошла ближе. От неё пахло сухими травами, воском и тем самым горьковатым следом, который я уже слишком хорошо научилась узнавать. Она наклонилась, и только тогда я заметила в её руке тонкую цепочку с маленьким медальоном. Крышка медальона была открыта. Внутри что-то блестело — не камень, не зеркало, а крошечная капля чёрной, маслянистой тьмы.

— Это можно исправить, — сказала женщина. — Если ты будешь умной девочкой.

Потом в комнате появился ещё один человек. Мужчина. Лица его я тоже не видела. Только руки — длинные, бледные, с тонкими пальцами, на которых не было колец. Именно он шагнул ко мне первым. Именно он взял меня за подбородок, резко, без злости, но и без тени жалости, заставляя смотреть прямо. И тогда я увидела его глаза. Светлые. Совершенно пустые. Как отполированное стекло. И поняла, что это не лицо, а маска. Магическая. Нарочно смазанная.

— Держите её крепче, — произнёс он. — Она уже начала связывать следы.

Меня пронзил такой ужас, что я едва не проснулась прямо там. Связывать следы. Значит, Мара действительно не просто видела остатки магии. Она уже умела собирать их в целое. И именно поэтому стала опасной.

Потом всё изменилось. Коморка исчезла. Вместо неё вокруг вырос тёмный коридор с узкими стенами и каменным полом. Меня тащили. Не под руки — почти волоком, потому что ноги не держали. Слева мигнуло зеркало. Справа потянуло холодом. Где-то впереди текла вода. Я слышала своё — Марину? нет, Марину тут не было, только Мару — сбившееся, рваное дыхание. Слышала женский голос, уже раздражённый:

— Она не должна ничего вынести за пределы крыла.

— Поздно, — ответил мужчина. — След уже зацепился.

— Тогда стирайте глубже.

Следующее видение ударило так резко, что сон внутри сна будто провалился ещё на уровень ниже. Чёрная вода в широкой чаше. На её поверхности — серебристые круги. Кто-то держит меня за плечи, заставляя наклониться. Я вижу своё отражение, но не узнаю его: лицо белое, глаза огромные, на шее синяк, губы дрожат. И рядом — тот самый медальон, который держит женщина. Теперь я вижу его лучше. На крышке вырезан знак: круг, перечёркнутый линией, и два коротких штриха снизу. Тот самый. Знак на шкатулке. Знак в воде. Знак, который повторялся уже слишком много раз.

— Второй сосуд не должен знать о первом, — произнёс женский голос над самой водой.

Я дёрнулась всем телом. Второй сосуд. Вот оно. Те самые слова, которые уже приходили обрывком. Но теперь они были полными, ясными, почти невыносимо реальными.

— Она слишком слаба, — отозвался мужчина. — Перенос может не удержаться.

— Значит, удержите.

Чаша качнулась. Чёрная вода поднялась ближе. Я — Мара — закричала, но крик остался внутри. И в тот же миг из темноты справа вынырнул ещё один образ. Совсем короткий. Почти вспышка. Кусок ткани с вышитой