Не тем более игроком в чьей-то большой игре. Просто руками. Удобными. Заменимыми. И я с каждой минутой всё острее чувствовала, что меня это больше не устраивает.

Хуже всего стало, когда одна из старших прачек, круглолицая и вечно недовольная Эрта, швырнула мне на стол стопку полотенец так, будто я была не живой, а частью мебели.

— Поживее, Мара. Или у тебя пальцы отсохли? Что ты сегодня как барыня оплывшая?

Раньше, возможно, Мара бы опустила голову и молча ускорилась. Я тоже почти так сделала. Почти. Но потом увидела собственные руки — красные от горячей воды, с трещинами у костяшек, вечно чужие, вечно занятые чужими приказами, — и внутри что-то лопнуло.

— У меня руки не отсохли, — сказала я ровно. — Но если вам хочется попробовать поработать ими вместо языка, я не возражаю.

Прачечная замерла.

Я поняла это сразу. Слишком поздно.

Эрта уставилась на меня с таким изумлением, словно полотенце в её руках вдруг заговорило и потребовало уважения. Потом её лицо медленно налилось злостью.

— Это что сейчас было?

Я уже жалела о сказанном. Но отступать в лепет и покорность после таких слов было бы ещё хуже.

— Я просто попросила не кидать в меня мокрым бельём.

— Попросила? — переспросила Эрта так, будто слово было неприличным. — Ты? Меня?

Внутри похолодело. Сейчас она заорёт. Позовёт Бренну. Или Тору. Или сразу всех. И тогда объяснить, что у меня просто был плохой день, не получится.

— Что здесь происходит?

Голос Бренны разрезал тишину как нож. Она стояла в проходе, сухая, высокая, с лицом человека, которому не нужно повышать голос, чтобы все мгновенно пожалели о своём существовании.

Эрта тут же повернулась к ней:

— Госпожа Бренна, Мара хамит!

Бренна перевела взгляд на меня. На мгновение мне стало по-настоящему тяжело дышать. Не от страха наказания даже. От внезапного, почти унизительного осознания: вот она, цена незаметности. Пока ты молчишь, тебя давят, но считают удобной. Стоит только огрызнуться — и все мгновенно вспоминают, что ты слишком низко стоишь, чтобы позволять себе голос.

— Все вышли, — сказала Бренна.

Прачки и девчонки разбежались быстро, как вода по наклонному камню. Через несколько секунд в прачечной остались только мы вдвоём.

Бренна подошла ближе.

— Что с тобой происходит, Мара?

Вопрос был задан тихо. Именно поэтому он оказался страшнее крика.

Я молчала.

— Не лги мне, — сказала Бренна. — Я знаю тебя не первый день. Ты можешь болеть, можешь падать, можешь ходить белее простыни, но ты никогда не кусала старших в ответ. А теперь вдруг начала. Почему?

Потому что я не Мара. Потому что под дворцом лежит мёртвый маг. Потому что я устала быть вещью. Потому что я видела, как таких, как мы, стирают и называют это уборкой. Но вслух я не могла сказать ничего из этого.

— Я устала, — произнесла я наконец.

— Все устали.

— Я знаю.

— Тогда что не так?

Я подняла на неё глаза. И, наверное, впервые посмотрела не как запуганная уборщица, а просто как человек, которому больно.

— Потому что мне надоело, что с нами обращаются так, будто нас можно швырять, переставлять и терять без всякого счёта.

Слова повисли между нами. Слишком честные. Слишком живые. Бренна не дрогнула, но что-то в её лице на миг изменилось. Не смягчилось — скорее стало внимательнее.

— И когда ты пришла к этой мысли? — спросила она.

Я заставила себя опустить взгляд.

— Не знаю.

— Врёшь.

— Возможно.

Она молчала долго. Потом очень спокойно сказала:

— Слушай меня внимательно, девочка. Всё, что ты сейчас чувствуешь, я чувствовала двадцать лет назад. И многие после меня — тоже. Желание выпрямиться. Ответить. Напомнить, что ты человек, а не тряпка. Это правильное чувство. Но дворец ломает не тех, кто ничего не чувствует. Он ломает тех, кто начинает говорить об этом вслух слишком рано.

Я стиснула пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь.

— Значит, надо молчать вечно?

— Надо дожить до момента, когда твой голос будет стоить больше, чем удобство тех, кто захочет тебя заткнуть.

— А если не доживёшь?

— Тогда хотя бы не погибнешь по глупости.

Она сказала это без жестокости. Почти устало. Как человек, который видел слишком много одинаковых историй и заранее знает, чем кончается большинство из них.

Бренна подошла ещё ближе и неожиданно поправила на моём плече сбившийся край передника — жест короткий, почти грубый, но в нём было больше участия, чем во всех утешениях, какие я слышала здесь до этого.

— Сегодня ты идёшь обратно в западное крыло, — сказала она. — Закончишь там работу и больше ни с кем не споришь. Ни с Эртой, ни с Нерой, ни хоть с самой вдовствующей императрицей, если ей вздумается спуститься в прачечную. Поняла?

— Да, госпожа.

— И ещё. — Бренна прищурилась. — Если наверху тебя снова начнут дёргать без меня, ты говоришь мне.

Это было неожиданно настолько, что я вскинула глаза.

— Зачем?

— Потому что это моё крыло. И я не люблю, когда в нём слишком часто исчезают люди.

Холодок пробежал по коже.

— Вы знали про Дану и Фелу.

— Конечно, знала. Я не слепая. — В её голосе впервые мелькнуло настоящее, плохо спрятанное раздражение. — Но знать и суметь что-то доказать — разные вещи. А теперь иди. И постарайся хотя бы до вечера не выглядеть так, будто собираешься кусать всех подряд.

Я молча кивнула и вышла из прачечной, чувствуя себя одновременно легче и хуже. Легче — потому что меня не наказали. Хуже — потому что Бренна была права. Во всём. Дворец ломает тех, кто говорит слишком рано. А я уже начала срываться. На Неру. На Эрту. На весь этот каменный мир, где моё достоинство стоило меньше мокрого полотенца.

По дороге обратно в западное крыло я поймала своё отражение в одном из высоких окон. Бледное лицо. Уставшие глаза. Серое платье. Ничего героического. Ничего страшного. Просто одна из многих. Но теперь я уже знала, насколько обманчива эта простота.

Незаметность спасала до тех пор, пока ты сама соглашалась в неё верить.

А я, кажется, уже переставала.

Глава 11. Сны чужой памяти

К вечеру злость выгорела, оставив после себя только тяжёлую, вязкую усталость. Именно такая усталость опаснее всего: не та, от которой хочется упасть и уснуть, а та, что делает человека медленнее, тише, почти равнодушнее к собственной осторожности. Я отработала остаток дня как положено — молча, ровно, с опущенными глазами, не давая ни Нере, ни Эрте, ни кому-либо ещё ни единого повода снова в меня вцепиться. Но