Для него я уже умер, осталось лишь провести пару ничего не значащих, но обязательных действия, чтобы окончательно перевести меня в разряд покойников. Почему все так искренно желают мне смерти? Вчера Ник, сегодня Бодрикур, до них ещё несколько десятков товарищей. С тех пор, как я попал в средневековье, я только и делаю, что борюсь за свою жизнь. Честно говоря, устал. Хочется чего-то светлого, доброго… Господи, у меня же есть свой замок. Взять бы сейчас Марго, маму, Перрин и свалить туда на ПМЖ… Но я даже этого не могу сделать, потому что мои земли находятся под английской лапой. Сначала нужно освободить их…

— О чём задумался, Сенеген? — подъезжая вплотную, спросил Бодрикур. — Вот ты и вляпался.

— Во что? — устало выдохнул я. — Ты о чём сейчас, Робер?

— О твоём договоре с Болтоном.

— Каком договоре? Тебя и близко с тем мостом не было. Ты ничего не мог видеть или слышать, если только англичане сами тебе не рассказали. Я угадал? Это они приказали оговорить меня?

Краем глаза я заметил, как Сен-Север заинтересованно сощурился, а бальи втянул голову в плечи. Похоже, ни того, ни другого до этого момента не посещала мысль: откуда у Бодрикура сведения обо мне? Хотя это первое, что должно прийти в голову.

— Не увиливай! — гневно задышал Бодрикур. — Люди видели… Может, ты не обратил внимание, но по дорогам всё время кто-то ходит. Пусть меня не было рядом, но другие были, и они сообщили мне…

Отговорочка так себя, на два с минусом, но её всё-таки восприняли. Сен-Север сжал кулаки и прохрипел:

— Сенеген, я намеренно не привёл сюда своих людей. Хочу дать тебе выбор. Я могу приказать открыть ворота, чтобы ты вместе с ротой мог спокойно уйти. Клянусь, ни одна стрела не ударить вам в спины. Но если ты так поступишь, знай: от ярма предателя не избавишься никогда. Рано или поздно мы встретимся и… — он выждал минуту, глядя мне в глаза. — Либо ты сдашься мне сейчас под честное слово. Не обещаю, что тебя оправдают, но шанс такой будет. Что выбираешь?

Глава 8

Разумеется, я выбрал второй вариант. Это прям по-русски: на пулемёт с голыми руками. Сен-Севера моё решение удивило, но в глазах появилось уважение. Потон де Сентрай качнул головой, словно и не сомневался, а вот Бодрикур откровенно обрадовался. Он посмотрел в сторону стражников, надеясь, что меня тотчас закуют в кандалы и отправят в темницу, однако Сен-Север поступил по-другому. Маршал отказался признавать меня виновным до того, как будут предъявлены безоговорочные доказательства. Бодрикур попробовал возмутиться, дескать, он и есть безоговорочное доказательство, к тому же, я признал факт разговора, какие в этом случае могут быть сомнения? Но даже бальи не стал упираться и настаивать на немедленном аресте.

В общем, всё закончилось тем, что я остался на свободе, мог командовать ротой и посещать любые места в Орлеане. Ограничения заключались в том, что отныне рядом со мной неотступно должен находиться судебный клирик, а ещё мне запрещалось выходить за городские стены без особого на то позволения Сен-Севера или Жиля де Рэ. Эдакий аналог домашнего ареста, где Орлеан — дом, а клирик — электронный браслет.

Нормально. Хотя и неприятно.

Несколько дней я проторчал возле монастырской больницы, отлучаясь лишь до мастера Ришара. Ездил всегда в сопровождении Камышового Жака, братьев Ле Фер и десяти жандармов во главе с Леграном. И ещё брата Поля, каноника аббатства Сен-Эньян, приставленного ко мне в качестве соглядатая. Человечек этот был ничем не примечателен и почти незаметен, поэтому как бы не существовал.

Когда мы проезжали по улицам города, прохожие поглядывали на меня с неодобрением; разговоры, что я предатель, будоражили умы горожан и давали пищу для новых сплетен. История с Толстым Ником была мгновенно забыта, говорили теперь только обо мне, что тоже нормально и тоже неприятно.

Но куда деваться, главное, что отношение мастера Ришара ко мне не поменялось. Каждый вечер он встречал меня уважительным поклоном, а потом заставлял мерить различные детали доспехов. Я надевал гамбезон и мерил. Кираса была почти готова. Она стала чуть шире и давала больше возможности для вдоха. Бевор тоже был готов, только мастер размышлял, куда его приделать: к кирасе или отдельным элементом к шлему. Шлем он, кстати, очень хвалил и не уставал восхищаться работой неизвестного оружейника. Однако проблему его похвали не решали. В конце концов, мы пришли к обоюдному мнению, что бевор надо делать по типу горжета и крепить там же, где закреплено забрало. Это несколько усложняло конструкцию и делало её более хрупкой, зато полностью защищало подбородок и шею.

На пятый или шестой день после вечерней молитвы прибыл вестовой от Сен-Севера. Юный оруженосец гордый от порученной миссии громогласно сообщил, что принято решение на рассвете напасть на строящийся форт англичан. Я посоветовал ему говорить тише, ибо рядом могут находится английские шпионы, на что он искренно удивился и проговорил в полголоса:

— Но вы же и есть шпион, господин де Сенеген, разве нет?

То есть, он считает меня шпионом, и при этом не смущается того факта, что передаёт мне секретную информацию. Это каких надо иметь тараканов в голове, чтобы не видеть в этом противоречий?

Ладно, спишем это на молодость и отсутствие аналитических способностей. Значит, завтра на рассвете мы атакуем стройку напротив Парижских ворот. Надо оглядеть будущее поле сражения, покуда не стемнело окончательно.

Я поднялся на барбакан. Новый форт англичане возводили на расстоянии примерно пятисот шагов от города. Ров уже был готов, землекопы утрамбовывали вал и набивали землёй плетёные фашины. По углам обустраивали земляные площадки. Логично, земля — лучшая защита от ядер. В Орлеане было много артиллерии, я даже не предполагал, что в это время, в этом месте может быть столько стволов: кулеврины, бомбарды, веглеры, серпантины. Их парк уходил за сотню. Массового ущерба противнику при возможном штурме они нанести не могли, а вот тревожить англичан, кусать их были вполне способны. Не надо забывать, что именно из пушки был убит первый главнокомандующий английской армии Томас Монтегю, четвёртый граф Солсбери.

Я отправил Щенка за Дюпоном, и когда инженер поднялся на башню, указал ему на форт.

— Дотянешься?

Дюпон по обыкновению потеребил подбородок, измерил взглядом расстояние и сказал неопределённо:

— При слабом ветре, в сухую погоду… — он посмотрел на заходящее солнце, пальцами измерил тень от