выросли на одних и тех же фильмах и мультиках…

— Это вряд ли, — усмехаюсь я, — мы в России очень патриотичны и предпочитаем свои мультфильмы. Это святое…

— Маша и медведь, — бьет он по дых и улыбается, — обожаю это настырную противную девицу.

У меня в груди что-то колит. Зрачки расширяются. Успеваю поймать свою улыбку…

Он видит эту реакцию. Тоже словно бы в моменте закрывается.

Протягивает мне какие-то черные вещи. Футболка и шорты…

— Это мое. Наверное, большевато будет, но для сна сойдет. Утром твои вещи из дома Озчивитов привезут.

Я беру, киваю. Надо расходиться…

А мы почему-то стоим и смотрим друг на друга.

Он смотрит вернее. А я усиленно отвожу глаза.

— Тебе очень идет это платье. Настоящая невеста…

Зря, Кемаль, зря… Вот зачем ты опять?

— Помочь с замком? — продолжает он по неправильному пути. Я категорически качаю головой. Ни за что…

Пытаюсь сама поддеть замок, но тщетно…

Он выдыхает, подходит, нагло разворачивает и расстегивает до лопаток.

Потом останавливается, но не отходит. Я чувствую его дыхание сзади…

Волосы дыбом становятся от этой близости…

Странное внутри чувство. Смесь беспомощности и… чего-то еще…

Напряжение нарастает и словно даже потрескивает в воздухе.

Неправильно… Все неправильно и опасно…

— Фахрие тебя заждалась, наверное, Кемаль, — произношу неестественно сипло. Даже сама пугаюсь своему голосу…

Вздрагиваю, когда его рука ложится на талию поверх белого атласа. Не сжимает, не дергает на себя. Просто вот так стоит.

— Скажи… — шепчет он, трогая носом мои волосы, перебирая их словно бы, — Маша, да? Тебя тоже надо ласково называть Маша?

Маша…

С мягким «ш», с каким-то совершенно неправильно, зазывно звучащим гортанным «а». Не нужно ему произносить вот так мое имя… Не нужно…

Пусть будет холодное «Мария»…

— Кемаль… не надо… — шепчу я, боясь его следующего шага…

Тяжелый выдох…

— Как, скажи мне, Маша… — шепчет он, словно бы не слыша меня. И в этот момент пальцы на талии все же сжимаются сильнее, — как ты с твоей красотой осталась нетронутой… Почему не один мужчина не сделал тебя своей?

— Кемаль… — я чуть повышаю голос, уже ни на шутку пугаясь, — пожалуйста…

— Еще раз скажи… — сипло, утробно, низко…

— Что…

— «Кемаль… Пожалуйста»… Скажи, Маша…

На глаза наворачиваются слезы. Внизу живота скручивается позорный узел. Чувствую, что мы все дальше и дальше отходим от опушки леса в топи…

И я точно там утону. Не он, нет… Я… Маша заблудится в лесу… А Кемаль не медведь. Он не поможет… Он волк… Он съест… И это уже совсем другая сказка с плохим концом…

— Пожалуйста, Кемаль… Уходи…

Он разворачивает меня на себя.

Руки на плечах. Смотрит пронзительно и не отступает.

Совершенная черная смола в глазах. Да, это топь. Омут. Я правильно все поняла…

— Один поцелуй, Маша… сама… Просто подари мне один поцелуй… Без языка… Коснись меня губами… Пожалуйста…

Я прикрываю глаза. Чувствую, как по холодной щеке скатывается горячая слеза. Бьюсь об заклад — она горько-соленая…

— Кемаль… Услышь… Пожалуйста… Если я сделаю это… Чем я лучше других продажных? Зачем ты мараешь меня? Ты ведь презираешь таких? Я видела ненависть в твоих глазах, когда думал, что я… я как другие… Как многие… Не делай этого со мной… Не заставляй… Я… я хочу хоть что-то оставить в своей жизни чистым… Хочу поцеловать того… единственного…

Своего… Понимаешь?

Он так дышит, что сейчас грудная клетка разорвется. Все это невыносимо.

И почему-то дико больно. На разрыв

Он отстраняется с жесткой усмешкой.

Вмиг — другой. Словно бы наваждение прошло, словно бы чары рассеялись, гипноз.

Без сомнения, это тот Кемаль, к которому я привыкла…

Отходит на безопасное расстояние. Не смотрит больше в ответ.

— В одиннадцать завтра выезжаем в Стамбул. Я на пять дней улетаю с женой в медовый месяц в Белек. По возвращении займемся твоими делами.

Я молча киваю.

Говорю спасибо, но он не слышит — дверь за ним громко в этот момент хлопает.

А спустя пятнадцать минут я слышу стоны… Не хочу слышать, но слышу… Глухие мужские, почти пещерные. И сладкие, тягучие женские…

Глава 23

Сколько лет я помешан на этой девочке с волосами цвета снега?

Когда в первый раз увидел?

Лет в одиннадцать, наверное…

Сверстники влюблялись в актрис и моделей намного старше. Смотрели, облизываясь, на мам своих друзей, которые хорошо выглядели.

Я всегда знал, что Мария станет еще более ослепительной красавицей, когда вырастит.

И стала…

Паршивка знала себе цену.

Она из тех, кто никогда не был гадким утенком. Ей всегда поклонялись, за ней всегда увивались, она никогда не чувствовала себя второсортной и не пыталась завоевать внимание.

Ее никогда не дразнили жирным прыщавым уродом и не смеялись в спину. «Безотцовщина». «Бастард Демиров». «Всемогущий дед стесняется его»…

Я вырос в дремучем лесу из комплексов и травм.

Наверное, это и закалило мой характер.

Наверное, потому я так и вгрызался в гранит науки — и в Турции, в Англии, куда меня сослал дед, потому что я сильно его раздражал.

Наверное, дело было в том, что я одним своим видом напоминал ему о двух самых болезненных темах — о том, что у него так и не случилось сына — наследника. Зато случилась моя мать и вместе с ней — вторая душевная рана Керима — ее дурацкая связь с моим ничтожным папашей и бесчестное возвращение домой. Небывалый позор для Турции. Тем более, семьи уровня Демиров…

Наверное, он потому так ненавидел мою бабушку. Она не дала ему то, что он хотел. Но почему тогда не развелся? Почему не женился на другой? Взял бы хотя бы вторую жену, религиозным браком…

Не знаю.

Душа Керим — бея была полна загадок, как и его бизнес — дела, который мне только-только получается раскручивать и постигать. А там много интересного. В том числе и в контексте наследства Марии, с которым все далеко не так понятно, как он это ей приподнес…

Мария… Маша… Ее имя отзывается в теле спазмами обиды и удовольствия… И дурацкой, нелепой надежды.

Точно такая надежда прострелила меня, когда я не дал ей упасть на лестнице несколько лет назад.

Я тогда вернулся другим. И внешне, и ментально. Тупой несчастный толстяк ушел в небытие, открыв путь самоуверенному красавчику, знающему, что ему нужно от