купол, курсант должен был знать, за какую лямку дернуть, чтобы «сбросить» её. Ну и конечно мы должны были знать, что делать, при отказе основного парашюта.

Почти каждое занятие заканчивалось прыжками с трамплинов, где отрабатывалось приземление. Это, я скажу вам, было больно. Курсант должен был прыгать с площадок разной высоты от одного до трех метров, и за одну тренировку таких прыжков могло быть до сотни. Приземляться нужно было на передние части стоп с последующим перекатом. Даже в яме с песком, куда мы прыгали, ноги быстро начинали гудеть. Удары по суставам и позвоночнику были колоссальными, ведь мы делали это упражнение с автоматом на груди и рюкзаком РД-54 за спиной, плотно набитым песком. Лишние двадцать килограмм превращали каждый прыжок в серьезное испытание для менисков и голеностопа.

И всё бы ничего, но с первого, и даже с двадцатого раза ни у кого нормально прыгнуть не получалось. Инструктора всегда находили к чему придраться. Ступни и колени должны были быть сжаты так плотно, чтобы между ними нельзя было просунуть лист бумаги. Если при приземлении ноги хоть немного расходились, инструктор заставлял повторять прыжок снова и снова.

Ну и конечно нас учили укладывать парашюты. Мне эти длинные столы под навесом, где мы под надзором инструкторов по пять-шест часов укладывали свои купола Д-6, даже во сне теперь снятся.

Самолёт, подруливая, остановился метрах в тридцати от нас. Винт крутился, воздух от него бил в лицо тёплой струёй, поднимая пыль и сухую траву. Инструктор махнул рукой:

— К левому борту — бегом!

Мы двинулись почти одновременно, без лишней суеты, но быстро. Кто-то чуть задел соседа запаской, кто-то поправил лямки на ходу. Подбежали к самолёту, пригнув головы, и по очереди начали забираться внутрь. В Ан-2 тесно — лавки вдоль бортов, запах топливаа, масла и старого брезента. Сели, как учили, спиной к борту, лицом друг к другу.

Сразу проверка. Каждый проверял соседа. Руками по лямкам, карабинам, кольцам.

— Есть контроль.

— Есть контроль.

Инструктор прошёл вдоль, бегло посмотрел, ткнул кому-то в плечо — подтянуть. Тот быстро исправил, кивнул.

Дверь закрыли. Шум сразу стал глуше, но вибрация осталась — через лавки, через спину, в зубы отдаёт. Самолёт дёрнулся, покатился. Мы молчали, просто смотря друг на друга, или в иллюминаторы. Я поймал себя на том, что внимательно осматриваю своих парней, и абсолютно не переживаю за себя.

Самолёт оторвался мягко. Чувствуется, как поднимает — сначала чуть, потом увереннее. Внутри стало светлее, шум ровный. Через десять минут над дверью мигнула и погасла красная лампочка, соседняя загорелась зеленым цветом, и инструктор открыл дверь. Сразу потянуло ветром, стало холодно.

— Приготовиться!

Мы встали по цепочке, я иду замыкающим в своем отделении. Шаг, ещё один. Впереди — проём, за ним небо и кусок земли далеко внизу.

— Первый — пошёл!

Коля исчез без всяких эффектов. Просто шагнул — и нет его.

— Второй — пошёл!

Очередь двигается быстро. Никаких пауз.

— Пошёл!

Я сделал шаг. Никаких мыслей не было. Просто — как на макете. Нога вперёд, оттолкнуться, корпус ровно.

Вышел из самолёта — и сразу тишина. Шум двигателя ушёл куда-то в сторону. Я считаю до трех, положив руку на звено ручного раскрытия Д-6. Три! Пора! Над головой затрепыхались стропы. На секунду пустота, потом рывок — купол раскрылся.

Поднял голову. Купол ровный. Стропы натянуты. Всё как учили.

Земля подо мной двигалась медленно, почти спокойно. Где-то в стороне уже висели остальные — белые точки на фоне жёлтой степи. Один купол заметно ниже других. Я сжал зубы. Кто-то из моих парней не дернул кольцо сам, парашют раскрылся благодаря прибору, принудительно. Судя по тому, что парашют третий в линии, опять отличился Дяченко. На земле предстоят очередные разборки…

Руками я чуть подтянул свободные концы, развернулся по ветру. Ничего сложного. Всё это уже много раз делал на ВДК — только теперь всё по-настоящему.

Три минуты полета, и я на земле. Приземление получилось жёстче, чем на трамплине. Ноги приняли удар, перекат — и сразу поднялся. Купол потянуло ветром, я развернулся, начал гасить, подтягивая стропы.

Собрал парашют быстро, как учили — в охапку, без аккуратности, лишь бы не волочился. Запаска мешала, но терпимо. И вот я уже бегу на точку сбора. Дышалось тяжело, но ноги шли сами. Всё было как на занятиях, только без криков инструкторов.

Через пять минут мое отделение собралось вместе. У всех лица счастливые, аж светятся, только Дяченко бледен и задумчив. Поймав мой взгляд, он морщится:

— Крутануло на выходе, пока стабилизировался и кольцо рукой искал, прибор успел сработать…

— Ясно — тяжело вздохнул я.

Ругать бойца я не стал, всё же всякое бывает в первый раз, особенно когда тебя выкидывают с куском тряпки с высоты почти в километр. Но последствия будут, и не только для Дяченко, но и для всего отделения. Сегодня нам дополнительной физподготовки не избежать. А в том, что инструкторы этот косяк заметили, я не сомневаюсь. На посадочной площадке, в километре от нас стоит УАЗик без тента, из кузова которого изредка сверкает блеск оптики. Инструктора наблюдают за курсантами с земли. И то, что они не подъехали сказать нам наши ошибки, ничего не значит. Они всё записали и запомнили, но сейчас им не до нас, они ждут следующую группу.

— Ладно — Я посмотрел на парней — Готовы? Тогда побежали.

От зоны посадки до ВДК восемь километров, которые мы пробежали, неся парашюты в руках. На ВДК нас уже ждали. Курсанты подбегали, складывали парашюты в кучу, становились в строй.

Инструктор прошёлся вдоль, посмотрел на нас, остановил взгляд на Дяченеко, и коротко сказал:

— Первый прыжок всем кроме Дяченко засчитан.

Дяченко дёрнулся, будто его не по фамилии назвали, а по шее дали. Но промолчал. Только челюсть сжал и уставился куда-то мимо инструктора. Мы тоже молчали. Тут уже ничего не скажешь. Не тот случай, когда можно за товарища влезть или начать что-то объяснять. Прыжок либо засчитан, либо нет.

— Привести парашюты в порядок, проверить, уложить и сдать.

Мы оттащили парашюты куда велели, разложили их на укладочных столах и под руководством сержанта обслужили. Когда мы сдали всё по списку, нас погнали умываться, чиститься и приводить форму в человеческий вид. Близилось время ужина. После аэродрома все были как из пыли слеплены. Сапоги серые, афганки на спине мокрые от пота, на лицах грязные разводы. Пока добежали обратно, пока таскали