Я и повторял. Просто как обезьяна за ним. Куда ставить ногу — туда ставлю. Как выворачивать кисть — так и выворачиваю. Где присесть — там приседаю. Не умничал, не ускорялся, не пытался показать себя. Потому что прекрасно понимал: я нихрена не умею, начну умничать и что-то пытаться изобразить, чтобы поддержать легенду — сразу где-нибудь ошибусь, а потом на мне показательно покажут, что я дурак и я не оберусь позора.

Инструктор посмотрел на меня, потом кивнул и вдруг сказал на всю группу:

— Вот. Смотрите и учитесь бойцы, как надо. Человек умеет — но не лезет вперёд и не умничает. Вам не надо знать, столько сколько знает Серёгин, вам нужно запомнить и научится повторять до автоматизма всего лишь несколько приемов. Что бы ночью вас разбуди, вы их повторили мгновенно.

У меня внутри даже не дрогнуло, только захотелось грязно выругаться. Лёха падла…

Рота почему-то сразу оживилась. Кто-то воспрял духом. Кто-то косо на меня посмотрел. Кто-то, наоборот, уважительно. А инструктор, зараза, ещё добавил:

— В отличи от вас мудаков, у Серегина базу даже когда он просто ходит видно, но он не вые…тся. И это правильно. Настоящие мастера как раз всегда готовы учится новому. И он новому научится. Работать с холодным оружием и убивать голыми руками в боксе не учат.

Я чуть не подавился воздухом. Базу видно? Какую нахер базу⁈

После занятия, когда нам дали минуту передышки, Максим, тяжело дыша, прошипел:

— Ну всё, Серый. Теперь ты у нас не просто ротный псих, а ещё и любимчик дрища.

— Иди нахер, — так же тихо ответил я.

— Я серьёзно.

— Да и хер с ним. Так даже лучше. Меньше лезть будут.

Но с этим я немного ошибся.

После ухода Горгадзе сержанты как-то заметно сменили ко мне тон. Не сразу, не в лоб, а постепенно. Никто, конечно, не стал со мной сюсюкаться. Орать и гонять продолжали как всех. Но появилась какая-то странная вежливость. Лишний раз не трогали, назначали в наряд только в ВДК или на узел связи. Я ещё ни разу не заступал дежурить дневальным, или в столовую.

Однажды вечером, после чистки оружия, когда рота уже возилась у стеллажей и готовилась ко сну, меня окликнул Воронцов:

— Серёгин. Ко мне.

Я подошёл. Меня жестом пригласили в уже знакомую каптерку. Там, кто за столом, кто на скатках матрасов, сидели почти все сержанты роты. Увидев это, я внутренне напрягся, готовясь к самому худшему. Ничего хорошего я не ждал. Воронцов посмотрел на меня, и вдруг улыбнулся, а тот самый сержант, из-за которого я попал в каптерку в первый раз, неожиданно сказал:

— Расслабься Серёгин, никого калечить сегодня не надо. Ты парень, как я погляжу, с головой. И не ссыкло.

Я молчал.

— Это хорошо, — продолжил он. — Только в роте одному жить тяжело. Понял?

— Так точно.

— Поэтому давай без глупостей. Ты по-человечески — и к тебе по-человечески. Мы тебя не трогаем по пустякам, ты не чудишь и следишь за молодыми. Если договоримся — будешь жить нормально.

Вот так это и прозвучало. Это явно было предложение пусть и не мира, но перемирия точно. Сержанты дали мне понять, что я на особом положении в роте, и они готовы с этим согласится, если я приму их условия.

— Понял? — повторил он.

— Понял.

— Ну и хорошо. Значит, сработаемся. И запомни, офицеры тут часто меняются, а мы тут всегда, и многое можем. С нами дружить надо.

Я тогда только кивнул, не придав этим словам особого значения, и как оказалось — зря. Ровно через месяц моего пребывания в учебной роте, мне присвоили звание ефрейтора и назначили командиром отделения.

Это произошло без фанфар, как бы само собой. Просто после вечернего построения новый капитан зачитал несколько распоряжений, наказал пару человек нарядами вне очереди, а потом коротко сказал:

— Приказом командира полка рядовому Серёгину присвоено звание ефрейтора, и с этого дня он назначен исполняющим обязанности командира второго отделения, второго взвода.

Я даже сначала не сразу понял, что это про меня, пока Макс не ткнул меня в бок локтем.

— Это ты, не спи.

Я шагнул из строя, ответил, как положено. Капитан равнодушно посмотрел на меня секунду дольше, чем на остальных, и сказал:

— За людей отвечаешь головой. Если твоё отделение косячит — спрашивать буду с тебя. Вопросы?

— Никак нет.

— В строй.

Вот и всё. Как я потом узнал, я занял место пропавшего Горгадзе. Сержанты все уже были при должностях, и на отделение попросту некого было поставить. Но радовался я не долго. На этом моя карьера большого начальника началась и закончилась, потому что командир отделения в учебке — это не власть, а лишняя головная боль. Теперь мне приходилось следить, чтобы бойцы моего отделения, в котором было всего шесть человек, не теряли имущество, вовремя были в строю, не путали команды, не забывали чистить сапоги, подшиваться и сдавать всё, что положено. Если кто-то из них тупил, первым орали уже на меня.

Жить легче от этого назначения, конечно, не стало. Наоборот. Если я и раньше почти ни с кем кроме Макса и Славы в своем призыве не общался, то теперь между мной и молодыми бойцами как будто стену возвели. В глазах многих читалась зависть и страх. Всего месяц после моего появления в роте прошел, причем я и Макс появились в ней последними, и вот я уже получил первое повышение. Это был нонсенс, чтобы молодого, буквально зеленого духа поставили на отделение так быстро. Не только для нашей роты, но и для всего полка, это был редчайший случай. Я стал чужим для всех. Для сержантов я так и остался просто дух, а для своего призыва я уже был не совсем своим. Не дед, не сержант, не старослужащий, но и не просто один из них. Что-то среднее. А такие положения в армии всегда самые поганые.

Макс это понял сразу.

— Поздравляю, товарищ ефрейтор, — сказал он как-то вечером, когда мы чистили автоматы. — Теперь ты официально хер пойми кто.

— Спасибо, утешил.

— Я стараюсь.

Слава хмыкнул, но ничего не добавил. Он вообще в последние дни стал тише. Да и не он один. Народ при мне начал чуть осторожнее выбирать слова. Я и до этого для пацанов был как белая