жизни, не для интриг и войны. Отчаянно хотелось спрятать её подальше от наступающей опасности. Король Рейнграда молчал большую часть времени и не показывал своих мыслей, но Виран был уверен, что вскоре он и его королева уплывут в безопасное место.

Безопасность… как давно мужчина не чувствовал себя защищённым. Когда Килиан пришла к власти, многие придворные остались служить ей, понимая, что мстящая женщина, имеющая на привязи бога Войны – не та, кому можно противостоять. Семья Вирана делала всё, чтобы угодить узурпаторше, и вскоре, отцу удалось дослужиться до казначея.

Во дворе было мало людей, кто поддерживал планы Килиан, но сказать вслух не решался ни один. Виран и Алексис росли. Первый превратился в шута, вызывая в правительнице не более, чем скупую улыбку, а вторая стала тихой тенью, боясь привлечь внимание. Так было до тех пор, пока королева не заявила, что молодая Алексис выросла и обязана отдать свой долг государству. Девушке было велено выйти замуж за короля Рейнграда.

Семья была против, но жестокость королевы показала, что выбора у них не было. Отца повесили на площади в наказание за отказ. Виран и раньше ненавидел жестокую женщину, но после случившегося осознал, насколько он далеко готов зайти, чтобы уничтожить её.

Он ещё помнил те дни, когда правил Дарий, когда в коридорах слышался смех Катерины, когда они играли в прятки, поднимая на уши весь дворец. Тогда они были детьми… беззаботными и счастливыми. Сейчас им придётся сражаться плечом к плечу, чтобы выжить.

Катерина… Она избегала его взгляда, её голос – холоднее горного воздуха, слова – колючие, как иглы. Она считала его предателем. И он не мог убедить её в обратном, потому что часть его самого верила в это. Он не сражался, не бросался грудью на врага, не защищал её в тот день, когда убивали её семью. Что мог сделать ребёнок, испуганно закрывшийся в покоях матери?

Мир сошёл с ума. Но он… он обезумел раньше. Просто тогда был слишком молод, чтобы понять, насколько. Теперь всё встало на свои места. Боги играли в свои игры, вытирали ноги о человеческие жизни, делили сферы влияния, разрушали судьбы. Люди для них были не больше, чем песчинки в горсти. Виран чувствовал, как внутри нарастает злость, выжженная усталостью и бессилием.

Он поднялся на крышу Храма Знаний, туда, где можно было хоть немного проветриться. Туда, где дул дикий ветер, пытающийся унести мысли прочь.

Глаза скользили по горизонту, вглядываясь в тонкую полоску, где небо сливалось с землёй. Он искал тени, движение, отблеск стали. Искал приближение угрозы, как ищет её человек, который больше не может сидеть и ждать. Потому что ждать хуже, чем сражаться.

Время тянулось, солнце выкатилось высоко в небе, опаляя яркими лучами, но никто так и не появился. Виран не хотел уходить, боясь, что стоит ему отвернуться и вот-вот покажутся солдаты, но в конце концов, он сдался. В любом случае, храм узнает, когда произойдёт нападение.

Виран выдохнул и закрыл глаза, позволяя себе короткий момент слабости. В груди что-то сжалось, как будто сердце знало: следующая встреча с сестрой может стать последней. И он не мог позволить себе уйти, не сказав ей того, что откладывал столько лет.

Решившись, он покинул крышу, спускаясь вниз по узкому винтовому проходу. Он нашёл Тарена у входа в нижнее крыло: старик занимался уборкой полок, но сразу же поднял взгляд, стоило ему подойти. В голове мелькнула мысль, что смотрители такие же безумные, как и божество, которому они поклоняются, иначе как можно объяснить, что они готовятся к битве подобным образом?

– Мне нужно к сестре, – сказал Виран, не желая добавлять лишнего.

Смотритель чуть прищурился, будто что-то понял, но не задал вопросов. Только кивнул и, отложив тряпку, жестом предложил следовать за ним.

Укрытие оказалось в другом конце храма, и чтобы добраться туда, требовалось преодолеть пыльный тёмный архив в подвале и узкий коридор. Тащась за стариком, Виран думал о том, что даже если что-то пойдёт не по плану, добраться до укрытия будет не так-то просто.

Наконец, отворив тяжёлую железную дверь, Тарен оповестил, что они добрались. Комната напоминала тюремную камеру, без окон и с каменными стенами и полом, но мебель в виде кровати и стола со стульями добавляли немного уюта.

Сестра сидела на кровати и смотрела в стену, Арслан сидел за столом, перелистывая страницы какой-то книги, а принцесса Ивэлин… Мужчина округлил глаза, когда увидел девушку, сидящую на полу и раскачивающуюся из стороны в сторону. Она обхватила тело руками, на губах расплылась улыбка, а глаза были закрыты, но её вид… Отчего-то по рукам Вирана пробежали ледяные иглы.

– Вир? – Алексис вскочила с места и попыталась улыбнуться. – Ты пришёл в укрытие?

Надежду в карих глазах не хотелось тушить, но всё-таки мужчина покачал головой, утягивая сестру обратно на кровать. Ему не хотелось, чтобы она волновалась и находилась на ногах дольше положенного.

– Я буду сражаться.

Сестра испуганно распахнула глаза и невольно взглянула на короля Рейнграда, который и бровью не повёл.

– Почему? – тихо спросила она, крепче сжимая руку брата. – Останься здесь, как Арслан. Тебе необязательно вмешиваться во всё это! Мы ведь не боги…

– Достаточно здесь и короля. В случае чего, Арслан защитит вас…

– Виран, мне всё это не нравится, – в глазах девушка встали слёзы.

– Я никогда не был героем, ты же знаешь. Я просто… считал, что если буду полезен, если найду своё место – всё как-то уладится. Но этот мир, – он метнул взгляд на Ивэлин, раскачивающуюся у стены, – этот мир сломан. Его не исправят книги. Его не спасёт логика. Его не обманешь, не уговоришь, не купишь мир – даже монетой.

Он обернулся к сестре и добавил, уже тише:

– Но если в этом хаосе есть хоть что-то, что я ещё могу защитить… хоть что-то, ради чего стоит подняться, пусть даже без шансов – я это сделаю.

Алексис не ответила сразу. Она только всмотрелась в лицо брата, и будто впервые увидела в нём не придворного и не бунтовщика. А мужчину. Уставшего, но решительного. Одинокого, но крепкого.

– Тогда пообещай, – прошептала она. – Что вернёшься.

Он не стал лгать. Только кивнул и склонился, целуя её в лоб.

– Любовь – это то, что ломает, – тихо раздалось из угла. Голос Ивэлин был почти безжизненным, но в этой тишине он прозвучал, как удар. – А ненависть… та, что склеивает осколки и не даёт умереть.

Услышанное заставило даже Арслана закрыть книгу. Он видел, что с сестрой что-то