вышли в сад. Слава подхватил на руки сонного Марка, который инстинктивно прильнул к его шее, обвив её пухлыми ручками. Я взяла за липкую ладошку Алису, вытирая ей платком испачканную в песке щёку.

— Мама, — серьёзно сказала она, глядя на меня своими невероятными, его глазами, — фонтан будет завтра. Я решила.

— Без сметы? — строго спросил Слава, играя бровью.

— Смета в моей голове! — парировала дочь, тыча пальцем в лоб.

Её манера отстаивать свои идеи была стопроцентно моей.

Мы занесли детей в дом, в их комнату, стены которой я когда-то, будучи беременной Алисой, разрисовала фресками с летающими городами и реками. Гордеев аккуратно положил сына на кровать. Я уложила Алису, прочитав наизусть её любимую сказку про архитектора, который построил дом для ветра.

Потом мы вернулись на кухню к остывшему чаю. И сидели в нашей тишине теперь уже вдвоём, но наполненной эхом детского смеха и будущего.

— Я люблю тебя, Снегурочка, — сказал Слава вдруг, заставив затаить дыхание. — Больше, чем все свои безупречно просчитанные риски. Больше, чем сам воздух, которым дышу.

Слёзы, горячие и неудержимые покатились по моим щекам. Не от грусти. А от этой неподъёмной, ослепительной полноты счастья, которая когда-то пришла в образе метели, вызова и красного боди. И осталась навсегда в виде его руки, крепко держащей мою, в смехе наших детей и в этой тихой, прочной уверенности, что мы построили не просто дом. Мы построили любовь. Самую нерентабельную, самую эффективную, самую вечную на свете.

И я знала, что он прав. Утопия — это не место. Это — он. Это — мы. И это наше общее, вечно строящееся, вечно живое весеннее чудо.