— Спятил?! — сквозь зубы прошипел охранник. — Там снайперская вышка, кретин!

— Да я… Это… Плохой знак, когда одинокая ворона провожает… — промямлил суеверный стрелок, так и не решив, с какой интонацией ему оправдываться и какие слова подобрать, чтобы прозвучать убедительно.

— А когда по тебе в ответ из всех пушек солдаты начнут стрелять — это какая примета? Скотина ты тупая.

Пит смотрел на них и неодобрительно качал головой. Снайпер на дежурстве не стал бы выяснять, почему в его сторону кто-то палит из винтовки, а просто выстрелил бы в ответ.

За свои годы Пит видел много смертей, и источником почти каждой человеческой гибели была вера. Вера в слова политиков и проповедников, в суеверия и традиции, в законы и идеи. Словом, во что бы человек не верил, часто это приводило его к смерти. Иллюзии, выдуманные всякими воображалами, приводили к смертям миллионов людей. А те засранцы, что сочинили суеверия тысячи лет назад, наверняка с тех пор сидят в аду с кочергой в заднице — людей из-за них умерло едва ли не меньше, чем из-за ядерной войны.

Пожилой старатель уже давно ни во что не верил и поэтому прожил так долго. Он предпочитал не верить, а проверять. Пит всегда был приземленным человеком и довольствовался тем, до чего мог дотянуться, он не грезил невозможным. И тем более не желал умирать и убивать ради выдуманных кем-то идей.

Караван встал с места и направился вниз по крутому склону древней автомобильной дороги. Спустившись, караванщики вывели браминов на широкий мост, пройдя между рядами автомобилей и опустошенных фур, насквозь проржавевших.

Они шли по довоенной трассе 15 уже две недели — именно эта дорога и привела их в Мохаве из Лос-Анджелеса.

Даже ядерная война не смогла уничтожить нити автомобильных трасс, связывавших американские штаты. Кое-где сохранились скоростные эстакады, но их пролеты обветшали и рухнули еще в прошлом веке, и с тех пор о монструозных надземных шоссе напоминали только бетонные опоры, одиноко стоявшие по всем пустошам.

Однако наземные дороги хорошо сохранились. Конкретно в Неваде все дороги так или иначе вели в Новый Вегас, уцелевший оазис довоенного мира. С недавних пор там вновь кипела жизнь, но Пит держал путь в другое место. Цивилизация ему надоела до зубовного скрежета.

Он помнил времена, когда еще не было в мире ни налогов, ни законов, ни безумно богатых магнатов. Да, жизнь раньше была суровой и дикой, кругом творилось бесчестье и насилие, но несправедливость была естественной, природной, если так можно сказать. На ту несправедливость нельзя было жаловаться, это было так же бессмысленно, как ругать горы за высоту или небо за глубину.

А теперь несправедливость оформилась законодательно. Ее поймали в банку, приручили, пригладили и прилично одели, окантовали законами с поборами и выставили для нее вооруженную охрану. В эту искусственно созданную конструкцию люди договорились верить и назвали ее Новой Калифорнийской Республикой.

Пита тошнило от цивилизации, он видел в ней рукотворную несправедливость, и это выводило его из себя. Он брюзжал каждый раз, когда видел восхищенную молодежь, салютующую флагу с двуглавым медведем.

В молодости он ощущал вездесущую опасность, но на любой вызов он смог бы ответить выстрелом из ружья или метким броском динамита. Угроза была реальной и видимой, он точно знал, что конкретно может его прикончить.

Опасность же цивилизации обитала не в пещерах и руинах, а в воображаемом мире законов, политических лозунгов и идей — в общем, угроза висела в воздухе и могла убить тебя задним числом, а ты даже не будешь в курсе, пока в дверь не постучат полицейские.

Когда тебе откусывает ногу яо-гай — это одно. Это понятно и честно, потому что плешивому гризли можно нанести критическое ранение выстрелом в глаз. А когда тебя пытается раздавать невидимая по сути система — это уже другое, это предельно непонятно и совсем нечестно. На опасность такого рода нельзя ответить прицельным выстрелом.

В любой момент одна из воображаемых концепций могла убить его: допустим, его точно прикончил бы какой-нибудь закон, запрещающий жить и не работать. Или налог на старость и седые волосы.

Пит не горел желанием доживать остаток дней в тревоге, трясясь о капитале, который вот-вот исчерпает себя.

К тому же калифорнийские доллары в любой момент могли обесцениться. Такое уже было однажды, когда крышки упали в цене, потому что их выместили чеканные монеты, и многие старики, перейдя в новый век со старыми деньгами, просто протянули ноги и без лишних слов померли с голоду.

Пит знал: когда деньги кончатся (или власти опять откажутся от старой валюты в пользу фантиков от «форсажных жвачек», например), ему точно так же останется лишь улечься на землю, сложить на груди руки, закрыть глаза и тихо умереть.

Жить в цивилизации Питу казалось бесконечно глупой затеей: однажды она уже схлопнулась, и не было никаких причин верить, что новое поколение управленцев не наступит на те же грабли. Доверять государству было так же глупо, как строить свою жизнь на прогнозе погоды.

В общем, Пит был обижен на мир до глубины души. Ему казалось, что его заперли в душной клоаке с целой оравой дегенератов, слишком шумных и жизнерадостных, учитывая общую бессмысленность и конечность всего вокруг.

Но таким мир был не всегда. Просто в какой-то момент Пит поймал себя на мысли, что люди внезапно отупели, а он превратился с дряхлую копию себя. Мир стал хуже, жизнь стала туже, даже запах в воздухе испортился. И если когда-то он голосовал за очередного президента, ощущая патриотическими рецепторами торжественность момента, то теперь, оказавшись на обочине жизни, глубоко презирал все, что связано с политикой, обществом и государством.

В минуты раздумий Пит спрашивал себя: может, на самом деле жизнь не так уж и плоха, а люди какими были, такими и остались? Ответ приходил в голову моментально: просто он сам стал старым пердуном и засохшим на солнце дерьмом.

Эти мысли привели его на дно бутылки. Утопая все сильнее и сильнее в обиде, он пристрастился к алкоголю, и с каждой пропитой неделей его ум угасал в пучинах апатии и кислой рыготы.

И вот, одним утром он вдруг ощутил порыв к переменам. Остатки буйного духа и молодой натуры копошились в его уме, какие-то извилины еще щекотали полушария мозга. В темноте очередного похмелья родилась мысль: «Так жить больше нельзя». И в тот же день он