он не ошарашил Анну историей о ее родовой участи. Она отстранилась.

— Не утешай меня ложными надеждами, Андрей, — сказала она сурово. – Ты ведь даже не представляешь, в каком я ужасе от всего, что на меня свалилось за эти дни. Я ведь теперь даже не знаю, кто я такая. Еще неделю назад я была Анной, а теперь узнала, что я Екатерина, и что я должна погибнуть в пожаре, потому что ты… — она осеклась. — Твой отец…

С каждым словом она говорила все быстрее, все громче, на глазах засверкали слезы. Андрей накрыл ее руки ладонями.

— Анна, прошу, успокойся. Я не играю с тобой. Я абсолютно серьезен. Просто выслушай меня.

Анна закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

— Хорошо. Я готова. Только прошу, не лги мне. Говори все, как есть.

— Я никогда бы не стал лгать тебе. Просто доверься.

Глава 18. Зов крови

Она настороженно смотрела на Полозова, и он не решался заговорить под тяжестью этого взгляда. Слово «доверься» для Анны всю жизнь было сигналом угрозы, предвестником беды. Никому, кто прежде говорил это, не удавалось оправдать подаренное ей доверие. А если кто и оправдывал – заранее его не обещал.

«Почему в этот раз должно быть по-другому?», — думала она.

Но вопрос, почему-то, не требовал ответа. Точнее, Анна не требовала его от себя. Как и на все вопросы о Полозове, которые она себе задавала последние сутки. Каждый раз, когда ее разум сопротивлялся, она напоминала себе: теперь все должно быть иначе. Теперь, когда она знает, что Андрей предначертан ей родом, что он дольше века ждет ее, и ожидание его пронизано болью и раскаянием — ей больше не нужно сомневаться. Все сомнения — это страхи Анны, плоды ее болезненного опыта, который был лишь отсрочкой перед тем, когда она станет собой. Станет Екатериной. А Екатерине не стоит бояться.

Анна выдохнула, и настороженность в ее взгляде сменилась спокойствием.

— Ты сказал, что в этот раз всё может получиться, — наконец произнесла она. — Почему ты так уверен?

Он медленно вдохнул, будто собирался нырнуть.

— Потому что с твоего появления всё пошло иначе, — сказал он негромко.

Анна подняла голову.

— Что именно?

Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. Несколько секунд смотрел на реку, на медленное течение серой воды.

— Я понял это почти сразу. Не из-за внешнего сходства. Вернее, не только из-за него. Ты почувствовала петлю. Я это сразу заметил. Твои сны и то, как ты… – он замялся, смущаясь. — Как ты смотрела на меня. Будто ты сразу меня узнала, но еще сама не понимала, что происходит.

Анна задумалась, вспоминая свои ощущения.

— Да, все это было, как бесконечное де жа вю. Все новое, пугающее, и одновременно знакомое, — она посмотрела на него вопросительно. — Но разве такого не было каждый раз?

— Никогда, — решительно ответил Полозов. — Как я уже говорил, в каждом цикле я принимал разные решения. Иногда я пытался оградить Екатерину от петли, иногда – специально подталкивал, чтобы пробудить ее. Память просыпалась постепенно, далекими отголосками, и только с моей помощью…

— Но все же просыпалась? — недоверчиво сказала Анна. — Мои ощущения и сны тоже сложно назвать памятью, я ведь до сих пор толком ничего не помню.

— И письма, – продолжил Полозов. — Они поддались сразу. Ожили в твоих руках с первого дня. Такого тоже не было прежде. Это значит, что Катя сама впустила тебя в петлю.

Анна зажмурила глаза и потерла пальцами виски.

— Боже, как сложно… Ну хорошо, что это значит для нас?

Он обернулся.

— В тот день в архиве, когда ты сказала, что письма дописывают прямо сейчас – я понял, что ты не просто очередное воплощение. И я... — он сделал паузу. — Я позволил себе воспользоваться служебным положением.

Анна нахмурилась.

— Что?

— Я поднял все доступные записи о тебе и твоих предках. Метрики, переселения, фамильные ветви. Это заняло время. И… — он усмехнулся уголком губ, — потребовало некоторых одолжений. Но я нашёл.

Он подошёл ближе.

— Род Екатерины не оборвался полностью. Была младшая сестра её бабушки. Она уехала в Поволжье. Сменила фамилию. Дальше след терялся — войны, революции, эвакуации. Но линия жила. И в какой-то момент в ней появилась ты.

Анна сжала пальцы.

— Хочешь сказать…

— Ты первая, — сказал он твёрдо, — кто не просто носит память, а принадлежит роду. Я предполагаю, все предыдущие циклы душа Екатерины пыталась найти пристанище, но безуспешно. И лишь сейчас переродилась по-настоящему, когда появилась ты. Ее кровная наследница.

Он опустился перед ней на корточки, взял её ладони.

— Все остальные были отражениями. Отголосками. Слишком слабыми, чтобы выдержать всю боль. Они чувствовали страх, тоску, влечение — но не источник. А ты его чувствуешь.

— И это… хорошо? — голос Анны дрогнул.

Он не ответил сразу.

— Это опасно, — сказал он честно. — Но это дает надежду, что через тебя я смогу достучаться до нее, успокоить ее душу и отпустить.

Анна встала, прошлась по комнате.

— Ты говоришь о прощении так, будто это кнопка. Будто если я вспомню ее страдания, то смогу… выключить это.

— Я не думаю, что это просто, — возразил он. — Я думаю, что это единственный путь.

Он говорил уже быстрее, горячее — как человек, который долго держал внутри сформулированную мысль и наконец получил шанс её произнести.

— Каждый раз, когда Екатерина погибала, петля не ослабевала — она углублялась. Вина накапливалась. Моя — тоже. Поэтому письма не прекращаются. Поэтому они дописываются. В точке петли нет времени. Нет «было» и «будет». Она пишет их всегда.

Анна покачала головой.

— Каждый новый виток, — продолжил он, — она чувствует, как новое предательство. И пытается предупредить. Себя же. В будущем.

— Искупления не происходило, — сказал он тише. — Потому что не было слияния, прочной связи. Она умирала, не прожив боли Екатерины. А значит — не могла простить.

Он подошёл к ней вплотную.

— Ты можешь.

— Что именно я должна сделать? — спросила она почти шёпотом.

— Соединиться с ней, — сказал он. — Полностью. Принять её память. Её боль. И донести до неё то, чего она никогда не знала: что я не желал её