был тёплым и тихим. Анна несколько секунд просто смотрела в потолок, прислушиваясь к дому — к его дыханию, к редким скрипам, к далёким, уверенным шагам. Такие шаги бывают только у людей, которые умеют беречь чужой сон.

Андрей вошёл без стука и сразу понял, что она проснулась. В руках у него был поднос, на котором стояли чашки, тарелка с тостами и маленькая баночка с конфитюром.

— Доброе утро, — сказал он негромко. — Я надеюсь, ты завтракаешь.

Андрей поставил его на тумбочку рядом с кроватью и сел на край.

Анна приподнялась на локтях и прищурилась.

— А я думала, ты все обо мне знаешь.

Он коснулся ее запястья — легко, почти невзначай. Анна поймала себя на том, что не отдёргивает руку, не напрягается. Тело принимало это как должное.

— К счастью или к сожалению, но не все, — ответил Полозов. — Ты – продолжение Екатерины, но все еще остаешься Анной. Мне еще предстоит тебя узнать. Это и прекрасно, и…

— Страшно? – Анна вскинула брови.

— Волнительно, — поправил он мягко. – Странное чувство, когда уже любишь, но впереди еще столько загадок.

— Прекрасно понимаю, — улыбнулась Анна. — И хочу понемногу начать их разгадывать. Расскажи мне что-нибудь о…ней.

Андрей кивнул. За окном было серое, тихое утро — низкое небо, влажные крыши, редкие прохожие, которые шли, не поднимая глаз. Анна намазывала розово-алый конфитюр на хрустящий хлеб и слушала о себе самой. Полозов говорил тихо и протяжно, будто рассказывал не биографию, а волшебную сказку о прекрасной принцессе. О ее красоте, которая пленяла всех вокруг. О живом взгляде, звонком смехе, бархатном голосе, которые заполняли все пространство, где бы она ни находилось. И о том, как ее энергия сделала ее самой знаменитой балериной Петербурга.

— Ты не просто танцевала, — Полозов постоянно перескакивал с «ты» на «она», так и не определившись, как говорить о Екатерине в присутствии Анны, — ты входила в музыку. И люди это чувствовали. Тебя обожали. И ненавидели тоже. Примадонн всегда ненавидят. Но ты никогда не пыталась нравиться всем. Ты просто выходила и танцевала, как никто не мог.

Анна замерла.

— Не могу поверить, что все это живет во мне, — прошептала она.

Полозов нежно взял ее за руку и прикоснулся губами к тыльной стороне ладони, закрыв глаза.

— Ты даже не представляешь, как много ее в тебе, — прошептал он. — Но с каждым днем — все больше.

Она закрыла глаза на секунду — и внутри будто что-то отозвалось, тёплое и тревожное, как забытая мышечная память.

Они провели день дома. Андрей показывал ей то немногое, что сохранилось с того времени: пожелтевшие программы и афиши, вырезки из газет, фотографии, которые никогда не попадали в архивы.

Анне казалось, что она смотрит не на чужую жизнь, а на свои сны, разложенные по полкам. Всё было знакомым и одновременно недоступным, будто ей пересказывали события, пережитые в бреду или при высокой температуре. Она ловила себя на том, что знает, как должно быть дальше, но не может вспомнить — только чувствует.

День пролетел, как одно мгновение. Когда над город опустились сумерки, они сидели на вельветовом диване, обнявшись, наблюдали за пламенем свечей, зажженных на полках орехового книжного шкафа. Анна лежала у Полозова на груди, и он гладил ее по волосам. Они избегали главного. Делали вид, что это может длиться бесконечно. Каждый раз, когда молчание длилось слишком долго, Анна задавала новый вопрос, чтобы еще немного оттянуть разговор о надвигающейся катастрофе.

— А как… мы познакомились? — спросила она.

Андрей улыбнулся — иначе, чем прежде. В этой улыбке было что-то очень далёкое, почти юношеское.

— Это было не случайно, — сказал он. — Нас познакомили.

— Поняла, — ее голос звучал чуть расстроенно. — Наша помолвка была сделкой?

— Нет, мы хотели этого сами, — Полозов обнял ее крепче. — Но думаю, родители рассчитывали на такой исход. Мы познакомились на балу в вашем поместье. Как сейчас помню то темно-синее платье. Как оно подчеркивало осанку, и цвет глаз… Я…

Анна повернулась к нему, почувствовав смятение в голосе — и заметила румянец на его щеках.

— Я пригласил тебя на танец, — продолжил он. —Ты была дружелюбна, спокойна и при этом в тебе чувствовалось… напряжение. Будто ты всё время держишь что-то внутри, не даёшь этому выйти наружу.

Он посмотрел на неё.

— Я ушёл тогда с мыслью, что хотел бы увидеть тебя снова.

— И что дальше?

— Я приходил в ваш дом. Иногда с отцом, иногда один. Мы сидели в гостиной, пили чай, ты играла на фортепиано. Иногда мы гуляли в саду, разговаривали. Твои выступления я, разумеется, тоже никогда не пропускал.

Он усмехнулся.

— Я понял, что пропал, когда заметил, что живу от встречи до встречи. Тогда я пришёл к твоим родителям с предложением. Они были рады. Наш брак считался удачным со всех сторон.

Анна улыбнулась, но тут же напряглась.

— До определенных событий, — сказала она сдавленно.

Полозов сделал вид, что не услышал этого — видно потому, что не смог подобрать подходящих слов.

— Я был уверен, что хочу прожить с тобой жизнь. И ты хотела того же, — он положил ей пальцы на подбородок и чуть приподнял его, чтобы видеть ее взгляд. — Ты помнишь что-нибудь? Хоть отголосок?

Анна смотрела внимательно, будто надеялась найти ответ в его глазах.

— Я не помню событий, — сказала она наконец. — Но… помню чувства. С первой минуты, когда ты вошел в архив, мне казалось, что знаю тебя целую вечность, — она отвела взгляд, задумавшись. — Тогда я не придала этому значения, потому что думала, что это возможно. Но теперь…

Она снова посмотрела на Полозова. В его серых глазах, которые прежде сверкали металлическим блеском, появилось что-то новое, чего она прежде никогда не видела. Он обнял ее еще крепче и поцеловал. Анна растворилась в этом поцелуе, ее тело стало продолжением его сильных рук.

Когда он отстранился, она все же решилась нарушить молчаливое соглашение не говорить о том, что висело над ними дамокловым мечом.

— Я очень боюсь, Андрей, — сказала она тихо, не поднимая головы. — Я не хочу погибать.

— Ты не погибнешь.

Он сказал это с такой стальной уверенностью, что Анна разозлилась. Будто бы не было вчерашнего разговора, будто еще вчера