опустила глаза на снимки, отложила свою фотографию и посмотрела на следующую, еще больше пожелтевшую, почти выцветшую, но лица были пока еще различимы. В саду на плетеном кресле сидела женщина лет пятидесяти, в элегантном платье и шляпке с широкими полями. За спиной стояли два мужчины. Первый, очевидно, был ее мужем — плотный, круглый, в тугом сюртуке, с пышными усами и тростью. Второй был молод, и сюртук был светлым, и сам он — высокий и стройный, красивый, похожий на мать. Похожий на… него.

Анна не дышала.

— Ты знал… — в горле пересохло. — Что он планирует поджог?

Полозов сжал спинку стула.

— Сейчас мне кажется, что я просто не хотел знать, — он не смотрел ей в глаза, но старался говорить твердо, будто боялся потерять достоинство в оправданиях. — Я был молодым, зависимым и вмешивался не больше, чем мне позволяли. Я не верил, что отец способен на такое. Не хотел верить. А когда понял — было поздно.

Анна закрыла рот рукой. Глаза блеснули влагой.

— После того ночного пожара началось то, что я называю петлей. Я встречал Екатерину…— он осекся, подошел к Анне с грустной улыбкой и провел ладонью по щеке. — Я встречал тебя много раз.

Анна плотнее прижала его ладонь к лицу и на секунду закрыла глаза, чтобы дать коже острее почувствовать прикосновение.

— Почему ты все помнишь, а я нет? — спросила она.

— Это и есть моё проклятие. Мое наказание. Петля возникла из-за родовой вины. Вяземские уничтожили Вороновых, хотя слухи о твоем отце были клеветой. Теперь я расплачиваюсь своим бессмертием и ожиданием новой беды. Каждый пожар, каждый крик, каждая новая потеря тебя, — он взял ее ладонь и положил себе на грудь. — Все здесь. Навсегда. Это чудовищная боль. Хоть и заслуженная.

Тишина после этих слов была плотной, как в комнате без окон. В глазах Анны вспыхнул страх.

— Ты сказал «каждый»? Ты хочешь сказать, что и я…

Он обнял ее крепко, и Анна вцепилась ладонями в его широкую спину, будто хваталась за спасательный круг. Он уткнулся лицом в ее золотистые волосы, не решаясь продолжать.

— Милая…

Через его плечо Анна смотрела на портрет на стене напротив, который не заметила сразу. На нем тоже была Екатерина, но уже другая. В пуантах, балетной пачке, с собранными волосами на затылке. Но взгляд был другим — не тот, что на фотографии и портретах в архиве. В этих глазах уже не было того огня и страсти молодой влюбленной женщины. Это был взгляд изо льда и пепла — холодный, бесчувственный. Беспощадный.

Анна отпустила объятье и посмотрела Полозову в глаза:

— Но почему ты просто не остановишь это? Почему ты подпускаешь меня к архиву, к письмам, ко всей этой петле? Ведь ты мог просто…

Он усмехнулся с грустной тоской.

— Знала бы ты, сколько лет я ищу способы ее разорвать. Я объездил весь свет, находил ученых и донимал расспросами, прочел десятки книг, изучал время и пространство, пытаясь понять, что такое временная петля и почему она возникла.

Он медленно шагал по комнате взад и вперед.

— Пожалуй, я мог бы защитить диссертацию, доказав, что судьба – не лирика и не поэзия, — невесело усмехнулся он. — Она реальна. Почти осязаема.

На этих словах он остановился и посмотрел на Анну.

— Если в одной точке времени появилась ты и эти письма, — говорил он серьезно. – Ни одна сила во Вселенной, и уж тем более я – не в силах препятствовать петле. Я могу только оттянуть момент. Видит Господь… и ты видела – я пытался и в этот раз.

Он искал в глазах Анны согласие, и она кивнула, но вскоре возразила:

— Пока не появился Юра.

Полозов опустил глаза.

— Да, признаться… Он выбил меня из седла. Это главное правило – никто, кроме нас с тобой, не должен знать о петле, видеть ее, осознавать. Это опасно. И для него, и для его потомков, и возможно даже… Для истории.

Тело Анны размякло. Она смиренно опустилась в кресло.

— Получается, что я… Обречена?

Полозов подошел и сел рядом, у ее ног.

— Нет, моя милая. В этот раз все по-другому. У нас должно получиться.

Анна хотела было что-то спросить, но язык отказывался выпускать мысли наружу. Тело вдруг налилось тяжёлой, вязкой усталостью, будто она прожила не вечер, а несколько жизней подряд. Она провела ладонью по виску и медленно выдохнула.

Полозов заметил это сразу и поцеловал ее ладонь.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он тихо. — На тебя и так обрушилось слишком много всего для одного вечера.

Анна кивнула. Её пальцы дрожали — не от холода.

Он притянул её к себе и обнял так крепко, что она позволила себе полностью опереться на него. Его губы коснулись её виска, затем щеки, спустились к шее. Он целовал медленно, и от этого по коже Анны пробежала горячая волна.

Полозов замер. Его дыхание стало глубже. Он закрыл глаза, словно принимая решение, и отстранился первым.

— Нам нужно быть осторожными, — сказал он хрипло. — Я слишком долго ждал тебя и боюсь снова потерять.

Анна посмотрела на него растерянно, но с доверием.

— Оставайся в спальне, а я постелю себе в гостевой, — продолжил он. — Утром мы продолжим. Я обещаю, я всё тебе расскажу. И сделаю все, чтобы тебя защитить. Что бы ни случилось.

Он провёл ладонью по её волосам, задержался, словно хотел сказать ещё что-то, но передумал.

— Тебе больше не нужно бояться, — добавил он тихо.

От этих слов в груди Анны будто разжалось что-то, что еще несколько минут назад было натянуто, как струна.

— Я верю тебе.

Этой ночью, в белоснежной постели Полозова, она не видела снов. И сон ее был глубоким и крепким, как никогда прежде.

Глава 17. День рядом с ним

Утром не было ни дыма, ни огня, ни пепла в горле. Только мягкое тепло одеяла, аромат кофе и тостов с маслом и клубникой. Анна знала этот запах, хотя была уверена, что никогда раньше его не чувствовала. Впрочем, такие парадоксы больше не пугали. Они стали частью нового, странного порядка.

Спальня Полозова была светлой, с высоким потолком и тяжёлыми шторами, раздвинутыми ровно настолько, чтобы утренний свет ложился на пол широкими полосами. Воздух