только пролетариат, – сказала она мне однажды. – Взять, к примеру, госпожу Суменсон[138], которую в июле арестовали за участие в большевистском заговоре. Она была богачкой и восторгалась безумными авантюрами, которые предлагали эти радикалы. В тюрьме я видела страннейшие выходки этого существа.

У меня в камере было много книг, и когда меня освободили, я начала собирать свои вещи.

– Ну вот видите, – сказала я одному из офицеров-большевиков, – что получается, когда сажают буржуазию, – мы тут же начинаем обрастать собственностью.

Он, впрочем, не впечатлился.

– Что вы! Когда госпожа Суменсон уезжала, – рассказал он, – ей потребовался целый грузовик, чтобы перевезти свои вещи, и даже его не хватило. Пришлось сделать вторую поездку. К тому же у вас никогда не было луны.

– Луны? – спросила я в недоумении.

– Да, – объяснил он, – она отделала свою камеру розовым атласом, носила розовые атласные халаты, а покрывала на ее койке были кружевными. В углу она установила электрическую лампу под абажуром, которая выглядела как луна из театральных декораций. По вечерам она возлежала на атласных подушках, заходили солдаты и надзиратели, и она остроумно рассуждала о литературе и искусстве – совсем как куртизанка во времена короля Людовика».

Только в России такая необычная сказка из «Тысячи и одной ночи» могла стать реальностью.

Я спросила Панину, верит ли она в самоуправление благотворительных учреждений, введенное Коллонтай. Графиня Панина вспыхнула от гнева и вопросительно посмотрела на меня.

– Вы имеете в виду, – сказала она, – самоуправление детей до шести лет или стариков старше ста?

Затем она начала изливать гнев на Коллонтай.

– Я сама отчаянно демократична! – воскликнула она. – Но быть демократичной и быть практичной – это не одно и то же. Все реформы, которые сейчас предпримет госпожа Коллонтай, обернутся бедой для самых несчастных жителей России. Народ заплатит за ее эксперименты своими жизнями.

Я хотела было заметить, что так бывает в любую эпоху, но она становилась безрассудной, стоило завести речь о Коллонтай. Однажды она даже сказала: «Я виню в резне офицеров ее, а не бедных матросов и солдат», что, несомненно, было вопиюще несправедливым обвинением: Коллонтай последняя подумала бы о таком[139].

– Эта нелепая госпожа Коллонтай, – сказала она, – приглашает прислугу приходить и сидеть в креслах на ее заседаниях. Такого допускать нельзя! Что они могут знать об общественных реформах или техническом обучении? Это значит совершенно механически переворачивать все с ног на голову.

– Я не могу понять, – сказала я графине Паниной, – как вы можете так сильно любить Россию и все же принимать участие в этом отвратительном саботаже. Для меня саботажники – такие же враги русского народа, как вторгшиеся немцы[140].

Панина уклонилась от ответа.

– В любом случае, – промурлыкала она, – особого успеха мы не добились. В этом не было ничего стихийного. Само то, что мы сознательно разрушали страну, сделало нас малодушными. Мы должны были где-то остановиться, и в итоге в наших действиях не было последовательности. Я, например, возражала против саботажа в школах. Как вы знаете, забастовка учителей длилась всего три дня.

Просвещение всегда было моим делом. Закрыть школы значило наказывать народ за своеволие, даря ему не свет, а тьму. Мне казалось, что им нужнее всего свет. Я ходила и убеждала всех, что дело не в школах. Так что, если на то пошло, не такая уж я и саботажница.

– В чем вы расходитесь с большевиками? – спросила я.

– Я не согласна с ними по всем пунктам, – воскликнула она, – и считаю, что их вожди отвратительны.

– Но вы думаете, что они честны?

– Я знаю нескольких честных, – неохотно призналась она.

– И они хорошо относились к вам, пока вы были в тюрьме?

– Да, они относились ко мне исключительно хорошо, но решение Революционного трибунала[141] не было решением образованных людей; оно было нелепо с юридической точки зрения.

– Что ваша партия сделает, чтобы свергнуть нынешний строй?

– Что мы можем сделать? – беспомощно спросила Панина. – Армия и большинство рабочих и крестьян сейчас за большевиков. Мы должны молчать и ждать.

– Но, если советская власть действительно выражает волю большинства русского народа, вы ведь и не захотите ничего делать?

Мы сидели на диване в библиотеке графини Паниной. Она импульсивно нагнулась и схватила меня за руку.

– Послушайте, – сказала она, – вы большевичка просто от природы. Все американцы – большевики! Мне никогда не понять, почему так.

Александра Коллонтай

До назначения на пост народного комиссара государственного призрения Коллонтай написала много книг о материнстве и детстве, а также по социологии в целом.

Хотя Панина имела все преимущества аристократического воспитания с лучшими школами и учителями в дополнение к природной тяге к знаниям, именно Коллонтай из них двоих оказалась более культурной. У Паниной одна из лучших библиотек в России, она была избрана в Городскую думу Петрограда, баллотировалась в Учредительное собрание и в течение многих лет принимала участие в общественной жизни. Она говорит на шести языках.

Коллонтай же в значительной мере самоучка, хоть и много училась за границей. Она свободно говорит на тринадцати языках. Это действительно объясняет сравнительную ценность каждой фазы мысли или достижения этих двух женщин. Коллонтай вдвое основательнее, чем Панина. Будучи министрами государственного призрения, эти две женщины занимали одну из высочайших политических должностей по меркам любой страны[142].

В отличие от большинства интеллигентов, которые бросились врассыпную, когда революция обернулась уродливой классовой борьбой, Коллонтай именно тогда решила принести наибольшую пользу. Это одна из черт, которые я больше всего в ней ценю.

Она никогда не была экстремисткой, но считала, что ее долг – оставаться с народом в борьбе масс за свою свободу против реакционеров.

Она часто не соглашалась с Лениным и Троцким, но сама говорила мне, что никогда не покинет ряды пролетариев, даже «если они совершат все ошибки, какие только возможны».

Когда я приехала в Россию, Коллонтай сидела в тюрьме. Она оказалась в эмиграции из-за своих взглядов, направленных против царского правительства. Ее снова посадили за несогласие с Временным правительством. Она была известна как большевичка, и за это «преступление» ее арестовали на границе России по возмутительному обвинению в шпионаже в пользу Германии[143]. Ее вновь выпустили, потому что не могли привлечь к суду без каких-либо доказательств. После июльского восстания Керенский повторно арестовал ее и отправил в тюрьму, потому что она открыто заявила: советская власть – единственная форма правления, приемлемая для России. В это верили все участники Июльских дней.

Во время своего последнего заключения Коллонтай была тяжело больна. Правительство Керенского приставило к ней двух старых сотрудников царской охранки. Она сама рассказывала мне, что в течение месяца не могла даже помыться без их торжественного надзора.

Наконец ее освободили накануне Демократического совещания. Было бы неудобно держать ее в тюрьме, поскольку она была одним из ведущих делегатов.