– Мне ничего в голову не лезет, дон Пабло, но я вам принес важные новости.

– Слушаю тебя, друг мой.

– Ну, на ваше имя сегодня прислали больше двадцати телеграмм. Я хотел доставить их вам лично, но дом был окружен, и мне пришлось вернуться. Простите мне мою дерзость, но другого выхода у меня не было.

– Что же ты сделал?

– Я прочитал все телеграммы и выучил их наизусть, чтобы передать вам.

– Откуда они?

– Из разных стран. Начать со Швеции?

– Начинай.

Марио вздохнул, сглотнул, и Неруда на мгновение отстранился, опершись на оконную ручку. Мутные от соли и пыли стекла содрогались под порывами ветра. Остановив взгляд на цветке, поникнувшем на краю глиняной вазы, Марио воспроизвел первое сообщение, стараясь не спутать слова с другой телеграммой.

– «Боль и негодование убийством президента Альенде тчк правительство и народ предлагают поэту Пабло Неруде убежище тчк Швеция тчк».

– Следующее, – произнес тот, ощущая, как в глазах его мутными, призрачными завесами всплывали тени, которые так и норовили разбить стекла, чтобы воссоединиться с поднимавшимися из песка расплывчатыми фигурами.

– «Мексика предоставляет распоряжение поэта Неруды и его семьи самолет тчк скорейшее транспортирование тчк», – проговорил Марио, убежденный, что его уже не слышат.

Ладонь Неруды дрожала на оконной ручке; возможно, он силился ее повернуть, а возможно, чувствовал меж сжатых пальцев ту же вязкую жидкость, что текла по венам и скапливалась во рту. Ему грезилось, будто из переливавшихся металлическим блеском волн, дробивших отражение вертолетных лопастей и превращавших стаи серебристых рыб в ослепительное облако, из воды, из неосязаемой влажной древесины, что вся была кожа – и сокровенность, возводится дождевой дом. Теперь, в трепещущей пульсации его крови – этой черной воды, что являла собой зарождение, незримое искусство корней, его сакральное мастерство плодотворных ночей, несокрушимую веру в единение с первозданным, смысл, которого жаждали слова, к которому они стремились, к которому подбирались, так и не сумев отыскать, или отыскивали в молчании («Истина лишь в том, что мы дышим и дышать перестаем», – говорил один юный чилийский поэт[32] на прощанье руке, указывавшей на корзину яблок под траурным светильником), – ему открывалась громкая тайна: его дом на берегу океана, и этот дом из воды, что парил по ту сторону стекол, также сотканных из воды, и эти глаза, что были домом вещам, и эти губы, что были домом словам и теперь легко намокали в той самой воде, что когда-то разъяла отчий гроб, проникнув сквозь ложа, сквозь балюстрады, сквозь другие тела, и зажгла жизнь и смерть поэта, как тайну, которая теперь открывалась и которая по воле той самой случайности, коей наделены красота и небытие, под потоками мертвецов с завязанными глазами и кровоточащими запястьями наполняла его уста стихами, которые он сам не ведал, сказал ли, но которые Марио отчетливо слышал, когда поэт отворил окно и ветер развенчал сумерки:

Я возвращаюсь к морю в тоге неба:

безмолвье между циклами волны

чревато неизвестностью тревожной —

жизнь затухает, замирает кровь,

пока не грянет новое движенье

и голос вечности не оживёт[33].

Марио обнял его за спину и, подняв руки, чтобы закрыть ему утративший ясность взор, произнес:

– Не умирайте, поэт.

Пабло Неруду на скорой доставили в Сантьяго. По пути пришлось объезжать полицейские заграждения и военные контрольно-пропускные пункты.

23 сентября 1973 года в клинике Санта-Мария он скончался.

Пока он бился в агонии, его дом в столице, на склоне холма Сан-Кристобаль, разграбили, высадив окна, и затопили, оставив краны открытыми.

Его оплакивали среди руин.

Весенняя ночь выдалась холодной, и те, кто держал бдение у гроба, до рассвета пили кофе чашку за чашкой. Ближе к трем утра на церемонии появилась одетая во все черное девушка, которая, пренебрегая комендантским часом, прибрела по холму в ночи.

На следующий день взошло тусклое солнце.

Двигавшаяся от Сан-Кристобаля до кладбища процессия росла; наконец, проходя мимо цветочниц с Мапочо[34], кто-то издал восторженный возглас: один – в честь умершего поэта, другой – в честь президента Альенде. Толпу сопровождали боевые расчеты с примкнутыми штыками настороже.

Недалеко от могилы собравшиеся затянули «Интернационал».

Марио Хименес узнал о смерти Неруды с экрана телевизора в закусочной. Новость сообщил заносчивый ведущий, высказавшийся о «великой потере как для нашей страны, так и для всего мира». Затем последовала его краткая биография до получения Нобелевской премии; в конце выступили с официальным сообщением, в котором военная хунта выражала сожаление по случаю кончины поэта.

Роса, Беатрис и даже маленький Пабло Нефтали, озабоченные молчанием Марио, решили его не беспокоить. После ужина перемыли посуду, простились с последним туристом, уезжавшим ночным экспрессом в Сантьяго, погрузили в кипящую воду чайный пакетик и ногтями отскребли скудные остатки прилипшей к клеенкам еды.

Ночью Марио никак не мог уснуть и часы напролет глядел в потолок; ни одна мысль не тревожила его разум. Около пяти утра с улицы донесся шум остановившихся перед дверью автомобилей. Он выглянул в окно: какой-то усатый господин жестом приглашал его выйти. Марио натянул полосатый свитер и открыл дверь. Рядом с лысеющим усатым господином стоял коротко подстриженный юноша в плаще и с пышно завязанным галстуком.

– Вы Марио Хименес? – спросил усатый господин.

– Я.

– Марио Хименес, почтальон?

– Почтальон.

Юноша в плаще достал из кармана серую карточку и пробежался по ней глазами.

– Дата рождения седьмое февраля 1952 года?

– Так точно.

Юноша посмотрел на усатого господина; тот обратился к Марио:

– Очень хорошо. Проследуйте за нами.

Марио вытер ладони о штаны.

– В чем дело?

– Нужно задать вам пару вопросов, – произнес усатый господин; вставив в рот сигарету, он будто в поисках спичек принялся ощупывать карманы. Марио посмотрел ему прямо в глаза. – Обычная формальность, – добавил он, прося у напарника прикурить. Тот покачал головой.

– Бояться нечего, – обратился к нему юноша в плаще.

– Потом вернетесь домой, – сказал господин с усами, показывая кому-то сигарету. Из окна одного из автомобилей без номеров, что, не заглушая хода, дожидались на улице, выглядывал человек.

– Да, обычная формальность, – заверил юноша в плаще.

– Ответите на пару вопросов и вернетесь домой, – сказал господин с усами и направился к человеку в машине, который показывал из окошка золотую зажигалку. Господин с усами наклонился; депутат Лаббе щелкнул зажигалкой, вырвалось пламя, и уголек сигареты пополз вверх. Господин с усами глубоко затянулся,