заинтригованы. Продолжайте слушать, не перематывая пленку. Меня так и подмывает поскорее вам рассказать, а потому много вашего драгоценного времени не отниму. Я лишь хочу сказать, как удивительна жизнь. Вот вы жалуетесь, что в Париже снега по уши, а я ни разу в жизни не видал ни единой снежинки. Ну, разве что в кино. Как бы мне хотелось быть сейчас с вами, в Париже, купаться в снегу. Барахтаться в нем, как мышь в муке. Странно, что здесь на Рождество снега не бывает. Наверняка это дело рук американских империалистов! В любом случае, в знак благодарности за ваше чудесное письмо и подарок я посвящаю вам стихотворение, которое написал для вас, вдохновившись вашими «Одами». Называется оно – короче названия я не придумал – «Ода падающему на Неруду снегу в Париже». (Пауза. Кашель).

Мягкий спутник, легкая поступь,

нескончаемое молоко небес,

безупречный фартук школьной формы,

простыня немых путников,

что меняют гостиницы

с мятым портретом в кармане.

Ты – легкая, многоликая дева,

тысячи крыл голубей,

платок, что твердит «до свидания»

чему-то, что мне неведомо.

Прошу тебя, моя бескровная кукла,

будь нежна с Нерудой в Париже,

наряди его в белый

костюм адмирала

и верни его на своем невесомом фрегате

в порт, где так по нему скучают.

(Пауза). Что ж, это все стихотворение, дальше следуют звуки, о которых вы просили.

Первое – ветер на звоннице Исла-Негра. (Около минуты звучат колокола на звоннице Исла-Негра).

Второе – я звоню в большой колокол на звоннице Исла-Негра. (Раздаются семь ударов в колокол).

Третье – волны на каменистом пляже Исла-Негра. (Звучат сильные удары волн о риф, записанные, вероятно, во время шторма).

Четвертое – крики чаек. (На протяжении двух минут слушатель имеет возможность следить за любопытным стереофоническим эффектом: тот, кто сделал эту запись, вероятно, подкрался к сбившимся в кучу чайкам и спугнул их, так что слышны не только их крики, но и множественные, безупречные в своей гармонии хлопки крыльев. В середине, на сорок пятой секунде записи, раздается голос Марио Хименеса: «Ну же, гогочите, чтоб вас!»)

Пятое – пчелиный улей. (Почти три минуты угрожающего жужжания на переднем плане; на фоне – лай собак и пение трудноразличимых по голосу птиц).

Шестое – отлив. (Апогей записи; микрофон будто летит за набегающими на песок волнами, пока те наконец не сливаются в единое целое с новым прибоем. Тогда, возможно, Марио Хименес преследует отступающий океан и заходит в воду, добиваясь совершенной гармонии).

И седьмое (фраза произносится полным драматизма голосом, за ней следует пауза): Дон Пабло Нефтали Хименес Гонсалес. (Далее на протяжении десяти минут раздается пронзительный плач новорожденного).

Накопления Марио Хименеса, на которые он рассчитывал покорить Город света, высасывал ненасытный рот Пабло Нефтали: истощив материнскую грудь, тот развлекался, поглощая целые бутылочки – пусть и полученного по пособию от Государственной медицинской службы, но все же обескровливавшего семейный бюджет – какао на молоке. По прошествии года со дня своего рождения Пабло Нефтали не только искусно гонял чаек, как то предсказывал его крестный поэт, но и проявлял любопытные способности к разного рода неприятностям. Грациозным, широким кошачьим шагом он забирался на рифы, а затем сваливался мягким местом прямо на скопления морских ежей в океане, совал пальцы крабам, царапался носом о морские звезды и так напивался соленой воды, что трижды за три месяца едва не распростился с жизнью. Придерживавшийся утопического социализма Марио Хименес, устав набивать карман врача-педиатра своими будущими франками, все же соорудил ему деревянную клетку, в которой укладывал своего обожаемого сына, уверенный, что только так его сиеста не окончится поминками.

Когда у Хименеса-младшего проклюнулись первые зубы, он попытался – о чем свидетельствуют отметины на прутьях – перегрызть решетку своими молочными клыками. Увенчанные занозами десны ввели в круг Марио – и в список обременительных расходов – еще одного персонажа: стоматолога.

Потому, когда в полдень по Национальному телевидению объявили, что вечером покажут выступление Пабло Неруды на вручении Нобелевской премии по литературе в Стокгольме, Марио пришлось влезть в долги, чтобы организовать самое шумное, самое пышное гуляние, которое будут вспоминать еще долго.

Дон Косме достал по разумной цене в Сан-Антонио козленка, забитого мясником-социалистом: «Серый рынок», – пояснил он. Кроме того, по долгу службы там оказался и Доминго Гусман – крепкий портовый рабочий, который по ночам отвлекался от прострелов в пояснице, лупя в барабаны Yamaha (опять японцы!) в клубе La Rueda, к удовольствию чувственных, страстных бедер, вторивших на танцполе ритму избранных фальшивых кумбий, ставших – при всем уважении – широко известными в Чили благодаря Луисину Ландаэсу[19].

На передних сиденьях Ford 40 ехали дон Косме и Доминго Гусман, на задних – Yamaha с козленком. Прибыли они заранее, в социалистических кокардах и с пластиковыми чилийскими флажками в руках, и вручили вдове Гонсалес козленка; та, в свою очередь, торжественно заявила, что снимает перед поэтом Нерудой шляпу, однако, подобно тем столичным дамам, бить в кастрюли она будет до тех пор, пока коммунисты не отрекутся от власти. «Литераторы из них лучше, чем политики», – заключила она.

Не без помощи жен очередной партии курортников, до мозга костей сторонниц Альенде и заядлых защитниц «Народного единства», Беатрис приготовила салат из щедрых даров от местных крестьян – да такой, что пришлось взять целую ванну, в которой утопали листья кипучего латука, гордые стволы сельдерея, юркие помидоры, мангольд, морковь, редис, добротный картофель, цепкая кинза, базилик. На один только майонез ушло четырнадцать яиц, и даже Пабло Нефтали поручили особую роль – следить за курицей породы кастеллана и напевать Venceremos[20] всякий раз, когда она снесет свое каждодневное яйцо, чтобы вбить его затем в это изысканное желтое яство, вышедшее столь сытным потому, что, согласно поверью, ни у одной из женщин в день готовки не было месячных.

Не было такой рыбацкой хижины, куда бы не наведался Марио, чтобы пригласить хозяина на гулянье. Он объездил весь поселок и лагерь, задорно колотя в велосипедный звонок и излучая радость, сравнимую лишь с охватившей его в тот день, когда Беатрис произвела на свет маленького Пабло Нефтали, уже награжденного шевелюрой а-ля Пол Маккартни. Удостоиться Нобелевской премии, пусть и по литературе, высказался в своей речи перед курортниками товарищ Родригес, – это честь для всей страны и победа президента Альенде. Не успел