Вдове Гонсалес пришлось придумывать суп из собранных на соседних участках овощей, которые, плавая среди костей, отдавали тоской по мясу. Спустя неделю подобного стратегического рациона отдыхавшие объявили о создании комитета и на бурном заседании с участием доньи Росы подняли вопрос: хотя они и глубоко убеждены, что продовольственный дефицит и черный рынок вызваны заговором реакции, нацеленной свергнуть Альенде, но все же называть эту водянистую овощную похлебку креольской касуэлой[14] – это уж слишком. Разве что, добавил председатель комитета, они бы согласились на минестроне; но в таком случае донье Росе, вдове Гонсалес, следовало бы по меньшей мере пересмотреть цены на меню. Та же должного внимания на эти сбивавшие с толку доводы не обратила. Ссылаясь на энтузиазм, с которым пролетариат голосовал за Альенде, она выкрутилась из положения, связанного с нехваткой продовольствия, поговоркой, порожденной ее тонким умом: «Каждой свинье свое корыто».

Не меняя курса, вдова Гонсалес повторяла лозунг левых, которые беспечно ликовали: «Вперед без компромиссов!», и продолжила продавать травяные настои за чай, бульон из яичного желтка – за консоме, минестроне – за касуэлу. Список отсутствовавших товаров пополнили масло, сахар, рис, стиральный порошок и даже виноградный самогон, которым неприхотливые отдыхавшие скрашивали свои летние ночи.

На образовавшуюся в поселке благодатную почву прибыл в своем гремящем фургоне депутат Лаббе и созвал местных жителей на собрание. С напомаженными, как у Карлоса Гарделя[15], волосами и улыбкой генерала Перона[16] он нашел некоторое понимание у жен рыбаков и туристов, когда обвинил текущее правительство в несостоятельности, приостановке производства и самом крупном за всю историю человечества товарном дефиците: несчастные советские жители во время войны и то не испытывали такого голода, как героический народ Чили; эфиопские рахитики по сравнению с нашими изголодавшимися детьми казались дюжими богатырями; был всего один способ спасти Чили от кровавых, цепких клешней марксизма: устроить протесты, начав колотить в кастрюли с таким грохотом, чтобы «тиран» – как назвал Альенде депутат Лаббе – оглох, но, как ни странно, прислушался наконец к требованиям народа и подал в отставку. Тогда к власти придет Фрей[17], или Алессандри, или любой другой демократ, которого они выберут, и в нашу страну вновь вернется свобода, демократия, мясо, птица и цветное телевидение.

Пламенная речь депутата Лаббе вызвала среди женщин редкие аплодисменты, однако сытый по горло его россказнями товарищ Родригес, отставив в сторону свой минестроне, увенчал ее фразой:

– Вот сукин сын!

Вооруженный пролетарскими легкими товарищ Родригес, не прибегая к помощи рупора, подкрепил свой комплимент кое-какими сведениями, которые «сеньоритам» следовало бы знать, если они не хотят быть обманутыми этими шарлатанами в галстуках и костюмах, что саботируют производство, что держат продукты у себя на складах, искусственным образом создавая товарный дефицит, что продались империалистам и плетут заговоры по свержению избранного народом правительства. Когда аплодисменты женщин раздались в ответ и на эти слова, он решительно подтянул штаны и с вызовом посмотрел на Лаббе; тот, обученный анализу объективных условий, в свою очередь лишь холодно улыбнулся и восхвалил остатки демократии в Чили, благодаря которым еще были возможны дебаты столь высокого уровня.

Вскоре противоречия процесса, как выражались социологи с экранов телевизоров, обрушились на жизнь поселка во всей своей беспощадной красе. Рыбаки, получившие благодаря займам от социалистического государства лучшее оснащение и, вероятно, воодушевленные популярной песней группы Quilapayún с изысканной строкой «Не говори, Марипуза, что нет мерлузы, ведь мерлузу я люблю», с помощью которой экономисты и публицисты поощряли потребление местной рыбы, призванное обеспечить приток иностранной валюты для покупки мяса, повысили производство, и каждый день в столицу из Сан-Антонио уходил забитый до отказа рефрижератор.

Когда одним октябрьским четвергом спасительная машина не приехала и выловленная рыба стала чахнуть под лучами жаркого весеннего солнца, рыбаки поняли, что их бедный мирный поселок не останется в стороне от свалившихся на страну злоключений, которые прежде доходили до них лишь по радио или телевизору доньи Росы. Вечером того же дня на экранах появился депутат Лаббе в качестве члена профсоюза транспортников и объявил о начале бессрочной забастовки, преследовавшей две цели: добиться от президента специальных цен на закупку запчастей и заодно – его отставки.

Двумя днями позже рыбу, пропитавшую своим зловонием некогда чистый воздух бухты и притянувшую тучи мух и крыс, выбросили назад, в океан. Через две недели, в течение которых добровольцы со всей страны – правда, скорее патриотично, нежели результативно – пытались компенсировать разрушительные последствия забастовки, та завершилась, разгневав народ и лишив страну продовольствия. Машина вернулась – но не радость: лица рабочих так и остались суровыми.

Дантон, Робеспьер, Шарль де Голль, Жан-Поль Бельмондо, Шарль Азнавур, Брижит Бардо, Сильви Вартан, Адамо – всех их Марио Хименес беспощадно вырезал из иллюстрированных журналов и учебников по истории Франции. Эти вырезки, а также подаренный ему единственным в Сан-Антонио управлением туризма огромный плакат с изображением Парижа, на котором самолет авиакомпании Air France касался вершины Эйфелевой башни, придавали стенам его комнаты особый дух космополитизма. Однако его неукротимая франкофилия разбавлялась некоторыми предметами местной культуры: вымпел Конфедерации рабочих и крестьян Ранкиль[18]; образ Богоматери Кармельской, за который когтями и зубами сражалась Беатрис, защищая от угрозы изгнания в кладовую; изображение забивающего головой победный мяч Карлоса «Танка» Кампоса тех времен, когда футбольная команда Чилийского университета носила гордое звание «Синий балет»; Сальвадор Альенде на фоне чилийского президентского триколора; и лист календаря издательства Lord Cochrane, увековечивший первую – и с тех пор не заканчивавшуюся – ночь любви с Беатрис Гонсалес.

В этой приятной обстановке после долгих месяцев усердной работы Марио записал, следя за колебаниями чувствительных звуковых волн на Sony, следующий текст, приведенный ниже точно таким, каким двумя неделями позже услышал его в Париже Пабло Неруда:

«Раз, два, три. Ага, стрелка задвигалась. (Кашель). Дорогой дон Пабло, большое вам спасибо за подарок и за письмо, хотя для нашего счастья хватило бы и письма. Но этот аппарат – вещь замечательная и любопытная; я стараюсь сочинять стихи, наговаривая их прямо сюда, а не записывая в тетрадь. Правда, до сих пор – ничего стоящего. Я запоздал с исполнением вашего поручения, потому что в Исла-Негра теперь горячая пора. Здесь разбили летний лагерь для рабочих, и я тружусь на кухне в закусочной. Раз в неделю я езжу на велосипеде в Сан-Антонио за письмами для курортников. У нас все хорошо, не жалуемся. Еще есть одна новость, о которой вы узнаете чуть позже. Наверняка вы уже