вернуть себе самообладание. Я, разумеется, не знала её, но этот момент, момент упущенной возможности помочь тому, кто в этом нуждался… он нанес мне сквозное ранение без ножа. — Выглядела очень затравленной, беспокойной — но я, бестолковая дура, списала всё на недосып, ведь скоро же экзамены… Я пообещала, что ей станет легче. Дала рекомендации, что делать, если отвар не поможет… Почему я не обратила внимание на то, с каким взглядом она пришла? Пепел… Я могла ей помочь! Если бы я только поговорила с ней… если бы я знала…

— Ай! — воскликнула Эльса, хватая мою ледяную руку и заглядывая в мои глаза — холодная встреча свежей листвы и серого гранита. — Но ты ведь не знала. И даже если бы знала… — она покачала головой и её ярко-рыжие волосы поймали солнечный зайчик; золотой блик на мгновение ослепил меня. — Можно сколько угодно себя винить во всех бедах мира. Собирать их, как камни в карман, пока не станешь тонуть, — спокойствие её взгляда было не безразличием, а якорем, за который я охотно ухватилась, жадно всматриваясь в глаза подруги. — Но, Айлин, послушай — ты не богиня, ты не сама Этерна, чтобы видеть и удерживать на плаву всё и всех.

Она сжала мои пальцы чуть крепче и продолжила:

— Ты не можешь спасти всех. Никто не может. Но ты уже спасла намного больше, чем те, кто вообще не пытались. И это — не просто слова. Я видела, да я сама знаю! Хороший отвар, вовремя сказанное слово, рука помощи, когда весь мир холоден и равнодушен к их проблемам. Ты не лукавишь, не презираешь, не торгуешь добротой — она бескорыстно идёт от твоего сердца. А это, поверь мне, редкость. Особенно теперь. И пусть у тебя за спинами они порой шепчутся «теневичка», «серебрянка» — они говорят не про тебя, а про свою злость и тщедушность. Ты ни в чем не виновата.

Я знала, почему люди порой так шепчутся обо мне. Они не ненавидят серебряных теневых ведьм. Не по-настоящему. Они боятся. Боятся того, чего не понимают, — а что может быть страшнее магии, идущей не от понятных стихий и божеств, а от самой Тени? От той, что ползёт по закоулкам снов, шепчет в паузах между вздохами, живёт в трещинах между мирами.

Вместо того, чтобы уважать и относиться с простой настороженностью — всегда проще обозвать. Теневичка. Серебрянка. Эти слова — как нож, кинутый издалека. Чтобы уколоть, чтобы отгородиться, ведь лучшая защита — это нападение. Чтобы напомнить себе, что мы — другие, чужие, «нечистые».

Но эти слова — не про меня. Я никогда не использовала Тень во зло. За всю свою жизнь я совершила единственное убийство — сожгла проснувшейся в ту ночь магией Тени убийц моих родителей. Да, конечно, это убийство, мать его, а не просто я кого-то поцарапала магией. Но вам не кажется, что эти уроды однозначно заслужили такой участи?

Я помню, каково это — быть маленькой девочкой с пепельными волосами, чья руки горели от свежих прикосновений ритуальной серебряной Тени под кожей. Я помню, как глаза прохожих отворачивались слишком резко. Как дети замолкали, стоило мне войти в лавку. Как даже у тех, кто сейчас приходит за исцелением в «Пеплотравы», за зельем от безнадёжной боли, — бегают глаза, как они мнутся на пороге и боятся ко мне обратиться.

Но я больше не маленькая девочка. Я носительница Тени, гордая ведьма с серебряными татуировками — не потому, что выбрала её, а потому, что она выбрала меня.

Я молчала, и сердце моё всё ещё пульсировало болью — острой, живой. Но тихий, спасительный, льющийся бархатом голос подруги был как мягкое лекарство, растекающееся по венам.

— Ты посмотри, сколько людей, даже изначально не доверяющих тебе, прошли через «Пеплотравы». Через твои руки. Ты думаешь, все они это забыли? Нет, Ай. Да, сначала им было страшно идти к теневичке, но потом, поняв, что ты можешь помочь — они изменили своё мнение о тебе. Теперь они несут твою заботу с собой, как огонёк, который можно спрятать в ладони, когда жизнь становится слишком темна. И даже если одна свеча гаснет… пусть и столь рано, и даже не по твоей вине — это не значит, что напрасны были все другие зажжённые тобой свечи.

Она склонила голову.

— Ты в праве горевать и чувствовать вину. Это нормально — это реакция любого адекватного человека — тупой вопрос «а если?..» который повисает в воздухе, который бьёт чугунной кувалдой по башке, когда необратимое, страшное, горе уже произошло — и никакая магия уже не поможет бедняге. И не поможет тебе, столкнувшейся с этой душевной болью — пусть ты и знала её мимолётно. Но не взваливай на себя груз всего мира. Не надо. Мир сам по себе — безжалостен. А ты — одна из тех, кто делает его хоть чуть-чуть мягче. Давай попробуем толкнуть в Совете речь, замолвить словечко, чтобы виновных, кто её надоумил, довёл, нашли и наказали? Это последнее, что мы можем сделать для юной Лианы Тарен. Давай попробуем сами покопать. Пусть я её даже и не знаю — я не могу просто оставить то, как по тебе ударила новость, которую принесла я этим прекрасным утром, словно грязный вестник смерти. Прости меня, за дурную весть. Но ты бы всё равно узнала бы о ней в Совете — весь город гудит об этом, как пчелиный улей.

Я благодарно кивнула подруге, скомкано улыбаясь ей. Камень, нет, скала, гора на душе дала нормальную такую трещину — мне стало действительно легче. У Эльсы, по долгу службы, был прекрасно подвешен язык. Даже в таких печальных ситуациях она могла за две секунды утешить человека. Но всё равно — дело Лианы (если это именно она действительно была у меня вчера в лавке, я всё-таки прахова оптимистка, всегда верила в лучшее) я просто так не оставлю — думаю, это нам сегодня обязательно необходимо обсудить с Хаэлем — слишком много страшных событий за один день, это нетипично для Иль-де-Вирела. Слишком много плохих вещей. Что будет дальше? Что произошло? Словно сами небеса насмехались над Шарденом, наслав на него годовой объём неприятностей за один день. «Сегодня температура воздуха — плюс пять, ветер — семь-девять метров в секунду, осторожно: ожидаются обильные осадки в виде годового объёма предательств и самоубийств».

Слова Эльсы совсем не были приторным бальзамом для души. Они были солью — честной, грубой — но всё-таки солью, на