В ванной я сбросила надоевшее за день, прилипшее к телу от влажности воздуха и холодного пота, платье, оставляя его на краю черного каменного пола. Он прохладный, полированный, с прожилками серебра, словно замёрзшие молнии под гладью льда. Эти линии всегда казались мне похожими на татуировки на моих руках — такие же извилистые, такие же необратимые.

Ванная — большая, глубокая, широкая — выдолблена как будто прямо из небесного тела, метеорита — тёмного, пористого, с крошечными искрами, как будто кто-то всыпал в него горсть чужих воспоминаний. Вода внутри — мягкая, почти шелковая. Она мерцает, будто светится изнутри, и пахнет… как тишина перед грозой. Не знаю, проделки ли это магии родового гнезда Мирст или просто физика — ванная-то каменная — но эффект был потрясающий. Я любила аромат улиц до и после дождя — он ни с чем не сравнится. Распустив столь надоевшую за день косу — я опустилась в горячую воду, застонав от наслаждения. Боги, оказывается, я продрогла до костей — вода мягко обняла моё тело, согревая не только кожу снаружи, но и душу внутри — сразу стало радостнее жить. Немного подремав, промыв волосы и кожу мылом с ароматом морской соли и ванили — я осторожно вылезла из ванной, укутываясь в тёплое полотенце, пахнущее корицей и тисом.

Я медленно прошла мимо полок: здесь всё по местам. Мыло с запахом лунной пыли, сосуды с зельями от тревожных снов, щётки для волос, сплетённые из перьев тех птиц, которые поют только в Забытой роще. Всё — моё и моих почивших родных. Всё — как якоря, за которые я цепляюсь, чтобы не утонуть.

У раковины, изготовленной из того же куска камня, что и ванная — висит большое зеркало в старинной, ажурной раме. Я потерла лицо руками и подошла к нему — в зеркальной глади отразилась моя уставшая физиономия — еще бледнее обычного. Глаза — определенно, слишком большие для моего лица — серые — в тон моим серебряным татуировкам. Волосы распущены — густые, длинные волосы цвета пепла, мокрые, как лоза после дождя. Логично было бы предположить, что брови у меня тоже серые — но тут вы не угадали — по какой-то причине (ни у кого в моей семьи, когда они были живы — не было такого) мои брови могли посоперничать за темноту с волосами Магистра Теней. Но мне нравился этот контраст — и я не хотела его менять.

Но главное — татуировки. Они серебрятся на коже — начинаясь от шеи, они тонкими узорами, искусной вязью тянулись по груди к рукам, продолжаясь до самых кончиков пальцев — живые, пульсирующие в такт дыханию. Тонкие, как резьба, начерченная светом на чём-то слишком древнем. Переплетаются на запястьях, вдоль шеи, за ключицами, уходят под кожу. Они — не просто знаки. Это — моя история. Мой путь, выжженный самой Тенью. Когда-нибудь я поведаю вам историю о том, как и за что я их получила.

Я неспешно почистила зубным порошком зубы, расчесала волосы, нанесла на них масло с лёгким табачным ароматом — я никогда не раскуривала трубки, которые так любили многие жители Иль-де-Вирела — но аромат пепла и табака мне очень нравился. Переодевшись в длинную ночную сорочку и опустив ноги в пушистые домашние тапочки — боги, как хорошо! — я поплелась в спальню.

На входе в спальню я отодвинула занавесь из плетёных нитей — она поприветствовала звонким, почти поющим шёпотом. Этот звук всегда встречает меня, когда я возвращаюсь. Спальня— мой личный тихий остров в беспокойном море. Здесь тепло пахнет табаком, мятой и старой бумагой.

Каждую ночь, перед сном, как и сейчас — я подхожу к маленькому алтарю Этерны, расположенному на деревянном комоде, в котором я хранила белье и всякие мелочи. Алтарь не для молитв — для памяти. Чаша для пепла, ведьмовское черное зеркало без отражения, гладкие камни и кристаллы всех стихий. Я отдаю дань уважения богине, прочитав короткое, тайное воззвание благодарности теневых ведьм к ней — за то, что она защищала нас и благословила частичкой своих сил. Прошептав короткое « Ignira.» — в спальне, как и во всём доме сразу — становится темно, но не страшно. В углу мягко светится ночник, на потолке танцуют мягкие, серебристые теневые блики заклинаний защиты — но их вижу только я.

Кровать с высоким мягким изголовьем встречает тёплым, тяжелым одеялом, набитым гусиными перьями, и подушками, в которых прячется уютный запах дождя. Я сажусь на край, скидываю тапочки и забираюсь под защиту одеяла — святая Этерна, вот бы просто хоть один день так пролежать… Торш уже устроился в углу спальни, в своём любимом, мягком, объёмном кресле. Он спит в своей смешной пижаме — светлая рубашка и штаны с узором в виде клубничек. Не знаю, где он её взял, но такое чувство, что это его внутренняя насмешка над любимой кружкой Имитра Свиллина. Я улыбнулась, посмотрев на мирида — Торш спал свернувшись, уткнув нос в хвост, уши чуть подрагивают — то ли я ему помешала, то ли что-то снится. Иногда он приходит спать ко мне, когда думает, что мне не хватает тепла. Иногда — просто чтобы поиграть с уголком одеяла. Вот и сейчас — услышав, что я пришла — лениво перебрался ко мне в постель. Я прижимаюсь к подушке — пахнет дождём, но не холодным ливнем, а тёплым, июньским дождиком. Устало закрываю глаза.

— Завтра тогда я в «Пеплотравы» пойду, — вдруг ворчит Торш, устраиваясь на соседней подушке и не открывая глаз. — Думаю, тебе завтра будет не до этого. — мирид забрался под одеяло — и вмиг стало еще теплее.

— Да, — шепчу я в подушку. — Я пока не знаю, чем всё это кончится… и к чему приведет. И что мы найдём.

— Честно, я думаю, что вы нарыли что-то страшное, — важно отвечает Торш. — Надеюсь, тебя не убьют за то, что ты сунула свой нос не туда, куда следует. — вообще не обнадеживающе буркнул мирид.

— Ну, спасибо. Я вообще-то всего лишь выполняла свою работу. Ты не забыл, что я — Асессор Совета?

— Забудешь про такую важную шишку, как же.

Я ткнула его в бок пальцем.

— Полно тебе. Грядет что-то… значительное. Меня это пугает. Пять лет было тихо.

Торш вздыхает, перескакивает чуть выше, устраивается удобнее — как будто охраняет границу между мной и этим страшным миром.

— Всё будет нормально, — бормочет он. — Вы справитесь. Страшнее Тихого Круга, надеюсь,