потрогала его руку, когда он передавал тебе напиток.

— Потрогала его руку?

— Ты коснулась его руки. И твоя улыбка была слишком дружелюбной. Он подумал, что ты заигрываешь с ним.

— О Боже. Я случайно задела его руку, когда брала свой напиток, и вежливо улыбнулась в знак благодарности. — Она наклоняется, обхватывает губами соломинку и делает большой глоток. — С чего вдруг ты так переживаешь из — за всего, что я делаю? Ты мне не отец.

Она права. Я ей не отец. Я эгоистичный ублюдок, который не имеет права так сильно её хотеть. Но я хочу. Каждый раз, когда она смеется, мне хочется, чтобы этот звук проник прямо в мою душу. Каждый раз, когда она закатывает глаза, мне хочется прижать ее к стене и показать, что именно я все это время сдерживал…

Она всегда меня привлекала, но раньше это было просто влечение. Поэтому мне было легко провести черту и следовать правилу, которое я сам для себя установил: руки прочь. Я могу заняться сексом где угодно. Мне не нужно ради этого рисковать и причинять боль близкому другу семьи.

Но сегодня это было чем — то гораздо большим, чем похоть. Сегодня это была гребаная одержимость. Потому что она пробралась ко мне в голову. Даже сейчас я снова и снова прокручиваю каждый разговор, каждую улыбку, каждую дурацкую шутку. И эта странная боль в груди — она появилась в день её приезда и не отпускает — самое поганое во всём этом. Слишком похоже на чувства сопливого подростка, влюбившегося впервые в жизни.

Это не гребаная влюблённость. Я не такой парень. И я знаю эту девушку большую часть своей жизни. Какого чёрта я схожу с ума сейчас?

Это целибат. Должно быть, дело в нём. В сочетании с тем фактом, что я не могу от неё отвязаться. Близкое соседство, горячая девушка, никакого секса. Очевидно, это рецепт для того, чтобы взорвать Уайатту мозг.

Я ставлю стакан так резко, что столик вздрагивает.

— Я просто пытаюсь за тобой присмотреть.

— Не надо. Мне это не нужно, — раздражённо говорит она, упираясь обеими руками в стол, а потом морщится. — Фу! Почему он такой липкий? — Она поднимает ладони и смотрит на них с гримасой. Затем, ворча, сползает со стула. — Замечательно. Теперь мне нужно вымыть руки

Все мужчины в радиусе 15 метров провожают ее взглядом.

Как только она скрывается в коридоре, ведущем в уборную, я хватаюсь за телефон и пишу чуваку, из — за которого я оказался в таком положении. Коул клялся, что этот план воздержания поможет. В прошлом году он сам через это прошел — полное воздержание от секса после многих лет беспорядочных связей. И я слышал его треки времен целибата. Его новый альбом просто убийственный, и этой осенью он отправляется в мировое турне — значит, в этом безумии определенно что — то есть.

Так почему со мной это не работает?

УАЙАТТ: Эта штука с отсутствием секса выносит мне мозг.

КОУЛ: Я же говорил, что будет нелегко. Выше нос, малыш. Просто избегай искушения.

УАЙАТТ: Как я могу это сделать, когда искушение буквально постучалось в мою дверь?

КОУЛ: Это ещё что значит?

УАЙАТТ: Это значит, что девушка, которая является определением запретного плода, проводит со мной лето.

КОУЛ: Черт возьми. Только тебе так везет, Грэхем. Клянусь, ты родился с подковой в заднице.

УАЙАТТ: О, и ещё она любит загорать топлес.

КОУЛ: Мило. Преврати это в сексуальный трек.

УАЙАТТ: Я не продаю секс.

КОУЛ: Ты такой упрямый мудак, чувак.

Когда Блейк возвращается за стол, я изо всех сил стараюсь не хмуриться и натянуть на лицо улыбку. По правде говоря, день у нас прошел неплохо. Благодаря Блейк я даже написал что — то стоящее. Она вдохновила меня на одну строчку, из которой получился целый куплет. Если она хочет повеселиться сегодня вечером, может, мне стоит перестать ей мешать.

— Есть новости по ситуации с тостером? — спрашиваю я её.

Она смотрит на меня с недоверием.

— Что?

— Так вот как будет проходить лето? — Она вертит в руках соломинку, и кубики льда стучат по стеклу. — То ты вежлив, то огрызаешься на меня и оскорбляешь мою грудь. То ты совершенно нормальный, болтаешь о музыке и делишься историями о своей девственности, а потом — бац! — запрещаешь мне выходить из дома. А теперь ты притворяешься, что тебе не все равно, как я буду бороться за опеку над Горячим Парнем? Я хочу сойти с этих американских горок, Грэхем.

Я виновато выдыхаю.

— Прости, что оскорбил твою грудь.

— И мой музыкальный вкус.

— Ну, нет. Твой музыкальный вкус отстойный.

— Молли Мэй — крутая!

— Она поверхностная, — парирую я.

— Ага, а ты — бесконечная бездна глубины. Таааакой глубокий. — Блейк театрально закатывает глаза.

Я играю с покрытой конденсатом этикеткой от пива, медленно отрывая ее от бутылки.

— Ну, я пытаюсь таким быть. Но не получается. У меня творческий кризис уже почти год.

Она замирает.

— О чёрт. Прости. Почему ты не сказал раньше? Я не знала, что у тебя кризис.

— Всё нормально. Такое бывает.

— Это не «нормально». Музыка — вся твоя жизнь. И это твой способ зарабатывать на жизнь. У тебя есть какие — то стратегии борьбы с творческим кризисом? Сталкивался ли ты с ним раньше?

— Никогда, — неожиданно признаюсь я.

— Это ужасно.

Сочувствие, которое мелькает в ее глазах, задевает меня, в основном потому, что мне сложно отличить сочувствие от жалости. Ненавижу жалость.

Я отрываю кусочек этикетки, и узкая полоска сворачивается в трубочку.

— Всё нормально, — повторяю я, на этот раз тверже, потому что больше не хочу это обсуждать. — Я справлюсь. У меня есть план.

— Ладно. Какой план?

— Никакого секса.

Блейк выглядит сбитой с толку.

— Что?

Я потираю затылок, чувствуя себя неловко

— Я временно завязал с сексом.

— А «временно» — это сколько? — спрашивает она.

— У меня не было секса полгода.

— Херня.

— Это правда. — Я запрокидываю бутылку и делаю большой глоток пива.

— Как ты вообще ещё жив?

— Смешно. — Я смеюсь прямо во время глотка и кашляю.

— Нет, серьезно. Не могу поверить, что ты столько воздерживаешься. Для тебя это, должно быть, пытка.

— Как часто, по — твоему, я трахаюсь, Веснушка?

В тот момент, когда вопрос срывается с языка, я стискиваю зубы, напоминая себе, что не должен говорить такого дерьма в ее присутствии. Достаточно хреново, что я позволил себе тот разговор о девственности.

Позволил?